постельного нахожу в шкафу. Всё новое, поэтому проглаживаю утюгом, оборудовав себе на тумбе гладильный островок.

Вита досасывает молочко, засыпая под мою колыбельную.

Чувствую его присутствие спиной. Тяжёлое, плотное, скрупулёзно отбирающее пространство и свободу дышать. Север бесшумно проник, но дальше порога не проходит.

Встаю потихоньку, не тревожа малютку. Мастерю из одеяла рулон, выкладывая бортиком, только потом крадусь на носочках из спальни.

Тимур идёт за мной на кухню.

— Вкусно пахнет, — Голос, сжатый до шёпота. Чудится, что нутро моё вспахивает или как минимум лупит мощнейший заряд. Залп тяжёлой артиллерии, минуя рёбра, разносит глупо дрогнувшее сердце. С разлёта ударяется в горло, чтобы затем камнем бухнуться в желудок и обеспечить несварение.

— Что ты сделал? — спрашиваю и, разметавшись прозрением, не оборачиваюсь.

Стою, упираясь ладонями в столешницу, и жду. Жду, что он сделает. Подойдёт. Коснётся. Скажет что-то, что сорвёт последние предохранители.

Но он просто проходит мимо, открывает холодильник, достаёт бутылку воды. Пьёт прямо из горлышка, запрокинув голову. Вижу движение его кадыка, напряжение мышц шеи. Хочу впиться в это место зубами. Оставить метку. Свою. Пылкое багровое пятно, поверх чернильных рисунков.

— Стёр Карину Мятеж, — Север ставит бутылку на стол. К блюду не притрагивается, — Тёлка очень похожая на тебя не справилась с управлением и улетела в кювет. Машина сгорела. Тело тоже. Опознавать будет нечего.

Медленно поворачиваюсь. Наши взгляды встречаются. Две пары в унисон точных выстрелов. Без страхов и упрёков, целимся друг в друга. Тимур меня убивает. Я его мелко царапаю по касательной, не задев ничего важного. Он смотрит со звериной иронией. Само по себе обидно не врезать по демонической ухмылке.

— Быстро ты, — берусь за голову. Дальше истерика долбит. Я не хочу знать. Вдаваться не хочу в детали, кто перенял мою участь, — Тимур, скажи пожалуйста, что она уже была мертва, — на мгновение сомкнув веки, прогоняю весь ужас. Себе я противна и оправданий не подобрать.

До смешного карикатурно держусь на плаву, осознавая дикость.

— Была. Была твоей нянькой, между прочим. И я её не убивал.

Клетка моего тела напряжена, готова либо к бою, либо к падению.

И я сажусь. Не потому, что покорилась. Потому что в этом противостоянии, в этой немой дуэли, есть своя, извращённая страсть. И я не могу от неё отказаться. Даже если она сожжёт меня дотла.

Он садится напротив. Тишина, между нами, не мирная — она давит на перепонки, как глубина в несколько сотен метров. Тимур ест молча, сосредоточенно, орудуя вилкой так, будто это не ужин, а очередной этап зачистки территории. Я смотрю на его пальцы — длинные, сильные, уверенные. Те самые пальцы, что ломали мой телефон и также легко могут сломать мой хребет. Или довести до исступления одним касанием.

В горле застревает ком. Бефстроганов на вид кажется безвкусным месивом, хотя я чувствую аромат специй и подача на плоской квадратной тарелке, смотрится на зависть мишленовским поварам аппетитно.

— Почему здесь? — выплёвываю я вопрос, когда тишина становится физически невыносимой. — Зачем этот дом? Зачем эти детские? Ты играешь в семью, Тимур? Или это декорации для нового вида пыток?

Он не поднимает взгляда. Тщательно прожёвывает кусок мяса, отпивает воды. Каждое его движение превращается выверенный акт садизма над моим терпением.

— Тебе здесь безопасно, — бросает он наконец. — Это всё, что тебе нужно знать.

— Безопасно от Лавицкого? Или от тебя? — я усмехаюсь, и этот звук режет воздух, как бритва. — Ты стёр меня, Тимур. Сделал призраком.

Теперь он смотрит. Прямо в зрачки. Тёмная бездна его глаз затягивает, парализует. В них нет раскаяния. Только холодная, расчётливая одержимость.

— Я сделал тебя невидимой для него, — его голос падает на октаву ниже, становясь опасным рокотом. — Арс не найдёт того, что не существует.

Он встаёт. Резко. Стул скрежещет по плитке — звук, от которого по коже бегут мурашки. Он обходит стол, медленно, как хищник, загоняющий добычу в угол, и останавливается прямо за моей спиной. Его присутствие обжигает лопатки. Я не двигаюсь. Замерла, превратилась в камень, только сердце бьётся о рёбра, как сумасшедшая птица.

Его рука ложится мне на плечо. Тяжёлая, тёплая ладонь сжимает кожу через тонкую ткань сарафана. В этом жесте столько обладания, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты думаешь, я хочу тебя мучить? — шепчет он мне в самое ухо. Его дыхание шевелит выбившиеся пряди волос. — Нет, Карина. Я хочу тебя спасти. Даже если ради этого мне придётся вывернуть тебя наизнанку и перекроить по-своему. А платье... платье тебе