— Есть кто живой? — крикнул я.

Голос разнёсся по платформе, отразился от стен, ушёл в туннели. Вернулся искажённым эхом: "...вой... вой... ой..."

Никто не ответил.

Начал методично проверять станцию. Жилые отсеки, вырубленные в стенах ещё в первые годы после войны. Двери открыты или прикрыты неплотно.

В первой комнате семья. Судя по вещам, родители и двое детей. На столе разложены карты, партия в дурака прервана на середине. Отец раздавал — колода в его месте, по шесть карт перед каждым стулом. В углу на табуретке — кукла с оторванной головой. Голова закатилась под кровать, пластиковые глаза смотрели в потолок.

Вышел.

Остальные комнаты проверять не стал. Всё ясно, та же картина везде. Жизнь, прерванная на полувдохе.

Постоял в коридоре, прислушиваясь к тишине.

Краем глаза уловил движение. Обернулся, в конце платформы мелькнула фигура. Женщина с ведром, идущая к туалетам. Дёрнулся к ней. Есть кто-то живой!

— Эй! Подождите!

Побежал за ней. Свернул за угол и... никого. Пустой коридор. Ведро стояло посреди прохода, вода выплеснулась на пол. Свежая лужа расползалась по бетону.

Моргнул. Ведра не было. Пол сухой, покрытый пылью недель.

Что за чертовщина?

Браслет мигнул:

[TM-Δ]: Ты видишь эхо... эхо момента исчезновения

[TM-Δ]: Они здесь и не здесь одновременно

[ОШИБКА ВОСПРИЯТИЯ]

В комнате начальника станции — Павла Сергеевича, бывшего метростроевца — всё выглядело обыденно жутко. На столе остывал недопитый чай в кружке с надписью "Лучшему папе". Рядом — тарелка с огрызком яблока, уже начавшим темнеть. Часы на стене тикали, показывая правильное время.

Нашёл журнал дежурств. Толстая тетрадь в клеёнчатой обложке, исписанная разными почерками. Последняя запись — сегодняшняя дата, время 14:20.

"16 апреля 2036 года. Смена Волкова П.С. Утро спокойное. Принял караван от Речного вокзала — 12 человек, опознаны, пропущены. Фильтры работают нормально, генератор подглючивает, но Семёныч обещал посмотреть. Братья Мельниковы опять подрались из-за той рыжей с Алексеевской. Нужно поговорить с их мат..."

Запись обрывалась на полуслове. Ручка лежала рядом, чернильная клякса расплывалась по странице, как кровь по воде. Будто писавшего дёрнули. Или он сам резко встал.

Я проверил часы — старый командирский "Восток", доставшийся от отца. 16:47.

Меньше трёх часов назад здесь было триста человек. Мужчины, женщины, дети, старики. Целая станция. Маленький мир со своими правилами, иерархией, проблемами.

И все они исчезли. Бесследно. Как дым.

Браслет снова ожил, экран замерцал:

[TM-Δ]: Сканирую... сканирую...

[TM-Δ]: Следы органики минимальны

[TM-Δ]: Временная аномалия зафиксирована

[TM-Δ]: Рекомендую немедленную эвакуа...

[TM-Δ]: А знаете ли вы, что крысы могут протиснуться в щель толщиной с монету?

[СБОЙ ЛОГИКИ]

[ПЕРЕЗАГРУЗКА]

— Да что ж ты за хрень такая! — я ударил по браслету. Экран погас.

Побежал к радиорубке. Старенькая армейская рация Р-159 стояла на своём месте, индикаторы горели. Схватил микрофон, закрутил настройки.

— Алексеевская, это Войковская, приём! Ответьте, Алексеевская!

Помехи.

— Сокол, это Крот с Войковской! Срочно! У нас ЧП!

Треск статики.

— Да ответьте же кто-нибудь! Речной вокзал! Водный стадион! Кто-нибудь!

И тут в помехах что-то появилось. Не голос. Звук. Словно дыхание. Глубокое, размеренное, влажное дыхание прямо в микрофон. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Затылок закололо.

— Кто это? — прошептал я в микрофон. — Кто на связи?

Дыхание стало громче. И в нём появилось что-то ещё. Шёпот? Нет, не шёпот. Звук, похожий на шелест тысяч насекомых. Или песок, сыплющийся сквозь пальцы. Или...

Браслет взвизгнул сиреной:

[TM-Δ]: не слушай не слушай не слушай

[TM-Δ]: Частота 77.3 МГц опасна для психики!

[TM-Δ]: Инфразвуковая модуляция детектирована!

[TM-Δ]: Выключи рацию немедленно!

[TM-Δ]: Рецепт грибного чая: сушёные опята 50 грамм, кипяток...

[КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА]

Я выдернул шнур питания из рации. Дыхание оборвалось, но эхо ещё звучало в ушах. И в этом эхе были слова. Не на русском. Не на каком-либо известном языке. Но я почему-то понимал их смысл:

"Мы смотрим. Мы всегда смотрели. Вы построили дом в нашем доме. Пришло время платить ренту."

Нужно было уходить. Немедленно. Доложить на большие станции. В Полис, там есть учёные, может, они поймут. Но сначала — улики. Что бы здесь ни произошло, должны остаться следы.

Достал из рюкзака старенькую цифровую камеру — трофей с поверхности, батарейки ещё держали заряд. Начал методично фотографировать. Недоеденная еда. Брошенные вещи. Журнал дежурств. Рация с выдернутым проводом.

Заметил.

На стене возле входа в технический туннель: царапины. Свежие, сделанные явно в спешке. Кто-то выцарапал ножом или гвоздём, глубоко врезая в бетон:

"ОНИ ПОД НАМИ ОНИ ВСЕГДА БЫЛИ ПОД НАМИ МЫ ПОСТРОИЛИ МЕТРО В ИХ НЕ СМОТРИТЕ ВНИЗ НЕ СМОТР"

Надпись обрывалась. Последние буквы превратились в длинную царапину, уходящую вниз. Будто писавшего потащили. Или он упал. Или...

Под надписью тёмное пятно. Присел, посветил фонариком. Не кровь. Что-то вязкое, полупрозрачное, с радужными разводами. Как слизь улитки, только гуще. Пахло озоном и чем-то кислым.

Не думая, протянул руку, чтобы взять образец.

Браслет ударил меня током. Слабо, но ощутимо.

[TM-Δ]: Не трогай!

[TM-Δ]: Органический материал неизвестного происхождения!

[TM-Δ]: Беги, Алекс! Беги, пока не поздно!

Алекс? Кто такой Алекс? Почему железяка назвала меня...

Имя обожгло изнутри, как раскалённая игла проткнула мозг. На секунду — только на секунду — я увидел себя со стороны. Не Крота. Другого человека. Того, кто умирал от начос в белой комнате, кто шутил с цифровым другом, кто...

Видение исчезло. Остался только привкус чужой жизни на языке.

— Алекс, — прошептал я, сам не понимая зачем. Имя показалось правильным. Своим. Но это невозможно. Меня зовут Михаил. Крот. Всегда звали.

Не важно. Важно то, что браслет прав. Инстинкт самосохранения вопил на всех частотах. Нужно уходить. Сейчас.

Я сгрёб самое ценное с прилавков — патроны, пару банок консервов, антибиотики. Не грабёж, мёртвым это не нужно. А они мертвы. Или хуже.

Перед уходом обернулся. Станция выглядела почти живой. Горел свет, гудел генератор, из динамика доносилось: "Расцветали яблони и груши..."

Но это была иллюзия. Войковская умерла. Как Волоколамская пять лет назад. Как Варшавская, Кантемировская, другие.

Знал только одно: нужно бежать.

Побежал. Не к ближайшей станции, инстинкт подсказывал, что там может быть то же самое. К Соколу, через обходные туннели. Длинный путь, опасный, но надёжный. Там нет прямой ветки. Там можно затеряться в лабиринте технических ходов.

За спиной, на мёртвой станции, что-то зашевелилось. Не слышал, а почувствовал. Чуждое, изучающее.

И заинтересованное.

Особенно моим браслетом.

Бежал я долго. Через заброшенные туннели, мимо затопленных участков, по шатким мосткам над провалами. Несколько раз приходилось прятаться