о тебе, это были не самые лучшие слова, и соответственно, мнение моё о тебе было далеко от идеального. Но теперь вижу, что ошибался.

Он указал в сторону моста через Мозель.

— Сразу за рекой начинаются мои земли.

— Да, герцогство Бар, я знаю.

— Поэтому предлагаю отправиться в мою резиденцию в Бар-ле-Дюк. Это двадцать девять лье, пять дней пути. Оттуда до Орлеана семьдесят три лье, что на треть меньше, если идти через Нанси.

Хорошее предложение. Так мы действительно срежем часть пути.

— Спасибо, монсеньор, это было бы кстати.

— Значит, так и поступим.

Свита герцога начала формировать поезд. За время нашего пребывания в трактире я и не заметил, как лагерь вокруг постепенно разросся и пополнился не только новобранцами, но и разного рода службами обеспечения вроде поваров, прачек, конюхов, охраны. Таковых набралось человек семьдесят-восемьдесят при двух десятках повозок. Всё это влилось в нашу колонну, растянув её и заметно снизив скорость движения. Пришлось переспределять подразделения роты. Вперёд я отправил Леграна с его кутилье, за ним пустил половину пехоты, потом обоз, и в арьергард поставил оставшуюся пехоту и стрелков Чучельника. Сам поехал в середине вместе с герцогом и его ближним кругом.

Когда подъехали к мосту, заметили всадников. Они стояли шагов за триста ниже по течению. В голове мгновенно отразилось древнее пророчество:

Я взглянул, и вот, конь белый, и на нём всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить…

И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нём дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч…

Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нём всадник, имеющий меру в руке своей…

И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нём всадник, имя которому «смерть»; и ад следовал за ним…

На самом деле всадников было больше, и выглядели они не столь воинственно, как начертано в предсказании, но мурашки по спине поползли. Это явно не друзья, возможно, те самые топтуны, которых приставил к нам Фридрих фон Риден. Смотрят, куда мы направляемся…

Понукая буланого, я подъехал к повозке, на которой везли герцога.

— Монсеньор, предлагаю всем нам облачится в доспехи.

— С чего вдруг?

— Времена ныне опасные, как бы разбойники по пути не напали.

— Ты боишься разбойников? Сенеген, у тебя три сотни псов, артиллерия и полтора десятка жандармов. Это тебя должны бояться.

— И всё же я настаиваю, монсеньор.

— Ты чего-то скрываешь от меня, Вольгаст?

— Не то, чтобы скрываю… В общем, это мои проблемы, вы к ним не имеете отношения.

— Интригуешь. Говори на чистоту.

— Чёрный барон Пфальца, монсеньор, — посвятил герцога в мои беды д’Оссонвиль. — У него неувязка с Фридрихом фон Риденом.

— Слышал о таком. Влиятельный человек. И что вы с ним не поделили?

— Ту самую артиллерию, которую вы упомянули, — сообщил я. — Увёл её у него из-под носа, а когда он попытался её вернуть, щёлкнул по этому носу кольчужной перчаткой.

Рене рассмеялся:

— Как это похоже на тебя, Сенеген. Но сомневаюсь, что из-за этого сто́ит беспокоиться. Это моя земля, барон сюда не сунется. Он же не хочет заиметь врагов в лице Франции.

— Франция сейчас не так уж и сильна, — проговорил д’Оссонвиль, и поклонился. — При всём моём уважении к Франции, монсеньор.

— Понимаю тебя, Жерар. Но за мной стоит не только Франция, но и Священная Римская империя. Император Сигизмунд поддерживает меня и герцогиню Изабеллу, и ни один барон-разбойник не захочет враждовать с императором.

Логика в этом присутствовала, поэтому доспехи решили не надевать.

К вечеру добрались до небольшой деревушки, но заходить в неё не стали, расположились в полукилометре южнее. Местность холмистая, располосованная полями как разноцветной бумагой. Возле буковой рощи поставили шатёр, несколько палаток, развели костры. Псы с завистью смотрели, как над огнём повара подвешивают свиные туши, готовят в котлах подливу. За последние дни успели привыкнуть к мясу и возвращаться к пустой чечевице не хотели. Но едва прошёл слушок, что герцог Рене милостью своею пригласил роту на ужин, зависть сменилась радостью.

После ужина заиграли лютни — нашлось и такое развлечение в поезде герцога. Мотив спокойный, лирический, но многим понравился. Сытые псы валялись на пригорке, мурлыкали что-то под нос. Я лежал на повозке, поглядывал на звёзды и думал, что лишь бы дождя не было. Попробовал представить, чем бы занимался, будь я сейчас в своём времени. Бугурты, турниры, историческое фехтование — всё это хорошо, но это хобби, к реальной жизни имеющее лишь опосредованное отношение. Мне всегда казалось, что чрезмерное увлечение реконструкцией плохо отражается на моей личной жизни. Весь в делах, в заботах, а денег ноль. Зарплата начинающего археолога, занимающегося камеральной обработкой и анализом исторических контекстов, не так уж и велика. Может поэтому Катя и поменяла меня на Игоря? Да почему может — именно поэтому. Молодая, красивая. Что я мог предложить ей? Показные бои, помятые доспехи, средневековый антураж. А Кураев дарил кольца с бриллиантами, телефоны, шмотки.

Я и сейчас не слишком богат. Личных средств тот же ноль, всё, что зарабатываю, идёт в общий котёл на развитие роты: амуниция, продовольствие, жалованье, мулы, повозки, порох. Охренеть, фунт пороха — пять су, да ещё не в каждом магазине купишь. А фунта хватает на три выстрела, и получается, что один залп мне обходится в пятнадцать су. А ещё надо прибавить сюда стоимость ядер, обслуживание лошадей, зарплату канониров…

Господи, почему у меня голова болит об этом? Есть же брат Стефан, Дюпон. Пускай они разбираются с цифрами, зарядами, выстрелами, а моя задача сражаться, чтоб добывать деньги, чтоб опять сражаться, чтоб добывать деньги, чтоб сражаться — и так до бесконечности, до гробовой доски… Во что я вляпался?

Под мерцание звёзд, костров и эти мысли я уснул. Проснулся, как уже водится, на рассвете. Костры потухли, звёзды тоже. Над полями стелился туман. Каждый взмах крыла неосторожной птички заставлял его скручиваться в спираль и расплываться над полем легко ранимой пеленой.

Но что-то уж чересчур рьяно нынче машут крыльями птички.

Или это не птички?

Я приподнялся… встал во весь рост… вытянулся…

Это не птички, нет. В мутных сгустках тумана прорисовывались фигуры людей. Они наступали кривой линией, их было много: ряд, второй, третий…

— К оружию!

Кричал не я — кричал караульный откуда-то