не поняли и вряд ли поймут даже со всеми графиками. Однако я буду их показывать, буду рассказывать все максимально подробно, чтобы, когда дойду до самого главного, во взглядах уже не осталось ни капли сомнений.

— Высота импульсов пропорциональна энергии гамма-кванта, калибровку прибора мы провели на изотопах Натрия и Цезия, любезно представленных профессором Хлопиным. Таким образом, в нашем чистом золоте мы видим сразу несколько пиков других элементов. Ноль пятьсот шестьдесят четыре тысячных мегаэлектронвольт — сурьма, шестьсот пятьдесят семь — мышьяк, пятьсот одиннадцать — медь, — я не только говорил, но и открыл заранее подготовленный плакат с графиком. — Сверхчистое золото, способы получения которого теперь можно будет найти, даст совершенно другой уровень работы в электронике. Но что там золото! Давайте представим, что мы точно так же проверим германий, который используется в детекторах в том числе и радарах. Вот только как используется? Не было с ним стабильного результата! Никто не мог сказать почему! Но теперь ответ найти легче легкого. Один атом мышьяка на миллиард атомов германия меняет проводимость в тысячи раз. И мы его найдем, уберем и получим чистый металл, который уже сами сможем изменить так, как это нужно для конкретного производства. Или и вовсе воспользуемся тем переходом проводимости, что теперь сам идет к нам в руки.

— Ба-да-бумс! — бахнула в голове шиза. — Ну точно!

— Что точно? — спросил я, восстанавливая дыхание во время небольшой паузы на глоток воды из стакана. И как тут политические мужи умудряются часами с трибуны вещать и ничего?

— Транзистор, вот чего! — ответила шиза, и я чуть не поперхнулся. — До этого ведь постоянно что-то зудело в памяти, а сейчас ты немного по-другому сформулировал, и щелкнуло! Германий с галлием — p-тип, с мышьяком — n-тип. Граница между ними, p-n переход, два p-n перехода — это транзистор. Транзистор — это усиление сигнала и переключение тока.

— Без вакуума, без нагрева, без громоздких ламп, — я как бы тоже не дурак, осознал. — Как это сделать все равно не очень понятно, но хочется верить, что… — я оглядел задумавшийся зал и задержался на паре лиц, — что люди вроде Лебедева и Щукина смогут довести это до ума. Кстати, выходит, что в моей истории, когда те же транзисторы придумали в 1947-м — это тоже веяние атомного проекта?

— Ох сколько нам открытий чудных… — пропела шиза, а мне нужно было продолжать.

После первого научного блока по плану был небольшой шоу-элемент. Когда искал удобные образцы для калибровки сцинтилляционного детектора, то мы их облучали прямо рядом с реактором. А потом пришло осознание, что подобных мощных источников гамма-излучения в этом времени больше и нет, так и родилась идея сделать сюрприз для одного из гостей.

— Перед вами бассейн с дистиллированной водой, — начал я, стянув следующее покрывало. — В него мы опускаем вот этот свинцовый контейнер, где лежит кусочек облученного кобальта-60. Как вы видите, к контейнеру ведет провод, так что мы сможем подать на него сигнал и открыть заслонку. Но сначала — приглушите свет.

В зале поднялись перешептывания, но Романова уже обо всем договорилась, так что несколько рядов ламп над трибуной и передними рядами медленно погасли. В то же мгновение я нажал кнопку, открывая контейнер, и один свет сменился другим. Ослепительный, призрачно-голубой! Сергей Вавилов не удержался и, забыв про все свои переживания, вскочил на ноги.

— В 1934 году, — продолжал я, — было открыто излучение Вавилова-Черенкова, до этого вы могли видеть его в лабораториях, но вряд ли когда-то таким сильным и ярким. Это не отражение, это не люминесценция, это удары частиц по самой ткани пространства. Одно из доказательств их существования, которое мы можем увидеть своими глазами.

Я подал сигнал, что контейнер с кобальтом можно закрывать и вытаскивать из воды. Несмотря на все меры защиты, с некоторыми вещами лучше знать меру. В зале еще перешептывались, и, на мой взгляд, общий тон был скорее дружелюбным. Кто-то уже думал о перспективах с чистыми металлами, кто-то оценил реверанс в сторону старшего поколения, кому-то просто понравилось яркое и необычное свечение. Но теперь снова серьезный блок.

— Передо мной стоит стакан с мономером, — я подошел к последнему столу рядом с трибуной, — Обычный метилметакрилат, который при полимеризации на заводе превращается в так называемый плексиглас. Кажется, именно его планируют использовать для фонарей самолетов, но пока не удается побороть слишком большое количество пузырей и решить проблему помутнения, без чего внедрение нового материала просто не имеет смысла. Как говорится, зачем менять шило на мыло, если современное силикатное стекло обладает теми же недостатками. А прозрачность стекла самолетов — это точность стрельбы, это жизни пилотов… Прошу прощения, немного увлекся.

Я остановился, чтобы не наговорить лишнего, и просто разлил прозрачную жидкость по двум плоским ванночкам. Одну на левую половину стола, вторую на правую, где мои ассистенты уже разместили тот самый контейнер с облученным кобальтом. Минута на установку экрана перед зрителями. Спереди свинец, а сверху зеркало, чтобы пусть не напрямую, но можно было видеть, что происходит с нашими образцами.

Минута, две, три… Задние ряды начали проявлять нетерпение, но настоящие ученые примерно понимали, что я задумал, и были готовы ждать. Четыре минуты — жидкость за секунды мутнеет и начинает дымиться.

— Свободные радикалы накопились, началась экзотермическая реакция, — я дождался, когда цилиндр с кобальтом закроют, и, ловко подхватив кювету, опустил ее в воду.

Шипение прекратилось, и я уже без всяких опасений руками вытащил оттуда полученный кусок оргстекла. Поймал взгляд Байкова, директора Института металлургии и материаловедения, хмыкнул и ударом о стол разломил его на две части.

— Как вы видите, идеальный прозрачный срез, — я передал полученный материал в зал, чтобы люди смогли вживую все осмотреть. — Фонари для самолетов, линзы для перископов, экраны для танков — все это можно теперь будет делать лучше, чем раньше. Радиационный пластик не имеет внутренних напряжений, которые неизбежно возникают при обычной термической варке, и соответственно дает минимальные искажения. Также он биологически инертен, то есть при определенной доработке его можно использовать в качестве протезов. А еще он работает как изолятор. Если чистый германий поможет в создании высокочастотных передатчиков для радаров, то этот пластик станет для него не менее хорошей изоляцией, — вдох-выдох, и финалочка. — Как вы понимаете, я мог бы рассказать вам все с самого