— Тимофей, — окликнул я. — Барышня Скородубова, та, что постарше, ты не видел, куда она пошла?

Домовник отставил блюдце, поднялся.

— Видел, Роман Сергеевич. Вышла с полчаса назад. Одна. Оделась и вышла. Я спросил: «Не надобно ли извозчика кликнуть?» А она только головой покачала и пошла пешком, в сторону Вознесенского.

— Ей никто не приносил записку? Может, мальчишка забегал, или кто-то приходил?

— Никак нет. Никто не приходил, ничего не передавали.

Я поднялся обратно. Настя стояла у окна, заламывая пальцы. Она услышала мои шаги и обернулась.

— Ну что?

— Никто не приходил. Вышла сама, пошла в сторону Вознесенского.

— Но зачем? — Настя смотрела на меня почти умоляюще. — Куда она могла пойти? Роман, ты думаешь, это… из-за того, что случилось в бане? Из-за записки?

— Не знаю, — сказал я честно.

Я сел в кресло и попытался собраться с мыслями. Первое, что пришло в голову — Милашин. Он ведь ушел раньше меня. Что, если он, вместо того чтобы идти домой, отправился искать встречи с Аней? Но откуда он мог знать, что она будет одна? Нет, не сходилось. К тому же он был раздавлен и вряд ли способен на новые интриги. Скорее уж — Аня сама решила что-то сделать. Но что? Пойти к Милашину? Зачем?

Я встал и прошелся по комнате. Идти в полицию? Но девушка ушла недавно, никто не похищал ее, не выманивал. Полиция только разведет руками: ждите, сама вернется. И будут правы. Я стиснул зубы. Чувство ответственности за судьбу девушки — той самой девушки, которую мне пришлось взять с собой в это путешествие из-за девичьих предрассудков, а потом привык видеть рядом, навалилось на меня всей тяжестью.

И тут в голове всплыл голос гадалки. Тот самый, которым она произнесла на выселках в цыганском доме, глядя мне в глаза: «Будут жить, пока ты рядом, а как уйдешь — смерть за плечами встанет». Я поморщился. Ведь не верил. Сам себе говорил: суеверие, мракобесие, совпадение. А сейчас — где моя уверенность? Ани нет рядом, и я не знаю, что с ней. Мало ли какая опасность может подстерегать молодую девушку на столичной улице? Лихач с коляской, пьяный офицер, да просто подворотня с дурными людьми. Я мотнул головой и одернул себя. Стоп. Это уже не рациональные рассуждения, это паника, подогретая чужими предсказаниями. Я никогда не верил в пророчества. Не собираюсь верить и сейчас. Просто надо ждать.

— Анастасия, — сказал я, возвращаясь к ней. — Мы ничего сейчас не можем сделать, кроме как ждать. Я уверен, что Анна вернется. Она не из тех, кто убегает невесть куда без причин. Может, ей понадобилось проветриться. Может, она хотела что-то обдумать. Но искать ее по всему Петербургу, не зная, куда она пошла — это только хуже. Разминуться можно, да и какой толк?

Настя молчала. Потом подошла и села рядом со мной на диван. Мы сидели — плечом к плечу, но каждый в своих мыслях. Минуты тянулись вязко, как патока. За окном стемнело, зажглись фонари. Я слушал каждый звук в подъезде, каждый скрип половицы, надеясь, что вот сейчас — дверь откроется и войдет Аня. Но дверь молчала. Чтобы как-то отвлечься, я рассказал Насте о причинах нашего поспешного ухода из бань и что было после. Но это надолго нас не заняло.

Прошел час.

Наконец в прихожей щелкнул замок. Настя вскочила раньше меня и бросилась в коридор. Я вышел следом. Аня стояла у двери — раскрасневшаяся от мороза, с застывшим, не по погоде спокойным лицом. Она сняла платок, расстегнула шубку. Настя тут же подбежала к ней и схватила за руки.

— Анна! Где ты была? Почему ушла? Мы с ума сходили! Ты хоть понимаешь, что мы переволновались?

Аня посмотрела на сестру. Потом перевела взгляд на меня. И улыбнулась — устало, но как-то отстраненно. Так улыбается человек, который принял решение и уже не ищет ни одобрения, ни сочувствия.

— Прости, — сказала она. — Я должна была предупредить. Но мне нужно было подумать. И сейчас я уже все решила.

Она прошла в гостиную, села на стул и сложила руки на коленях, как ученица, готовая отвечать урок. Мы с Настей остались стоять. Я чувствовал: то, что она скажет, изменит все. Но не знал еще — в какую сторону. И ждал.

Лицо Ани было спокойным — тем особенным спокойствием, какое бывает у человека, принявшего трудное, но единственно верное решение. Я смотрел на нее и не узнавал. Еще несколько часов назад она покидала бани с испугом и взглядом, полным надежды, брошенным на меня. Теперь передо мной сидела взрослая, собранная женщина.

— Я съезжаю, — сказала она. — Завтра же начну искать комнату. Отцу напишу сама — и письмом, и телеграммой. Не хочу, чтобы вы отчитывались за меня. Это мое решение, и я понесу за него ответ.

Она перевела взгляд на меня, и я увидел, как дрогнули ее губы — чуть-чуть, почти незаметно. Но голос остался ровным.

— Роман, я прошу вас… — вдруг начала она официально, чего раньше в нашем общении не было, — если вы не сочтете это наглостью… помочь мне деньгами. На первое время. Я потом верну. Когда начну зарабатывать сама.

Я не сразу нашелся что ответить. В голове было пусто. Я привык, что она рядом — каждое утро, каждый вечер, за каждым столом. Привык к ее тихому, ненавязчивому присутствию, к тому, как она поправляет Насте воротник, как молча ставит передо мной чашку чая, когда я засиживаюсь с бумагами. Привык — и не замечал этого до нынешней минуты. А теперь она стояла передо мной и просила денег — не на безделицу, а на свободу. На отдельную от нас жизнь.

— Анна, ты с ума сошла! — Настя бросилась к сестре, схватила ее за руки. — Какая комната? Какие деньги? Мы же вместе! Мы всегда были вместе!

— Анастасия…

— Нет, послушай! — она трясла Анины руки, будто пытаясь вытрясти из нее глупость. — Если дело в Милашине — так он уедет. Роман все устроил. Если в бане — так о ней никто не узнает! Зачем тебе уходить? Зачем?

— Потому что я так хочу, — тихо, но твердо сказала Аня. — Потому что я так решила.

Настя продолжала уговаривать. Слова