– Нечиста? – повторил Агамемнон, поднимая голос. – Нечиста? Она мне не сказала, ведьма!

Астинома почувствовала, как отцовская грудь наполнилась глубоким вдохом.

– Полагаю, она не хотела вас оскорбить.

– Забирай ее в свою хибару тогда. Приведешь обратно, когда она очистится. И не смей ослушаться, провидец, иначе плохо будет вам обоим.

Продолжая крепко прижимать к себе Астиному, ее отец попятился к выходу.

Глава 21

Гнев хозяина или насилие над дочерью. Положение Калхаса могло бы вызвать сочувствие, не будь он сам таким гнусным. Любовь к собственному ребенку была его единственной добродетелью, хотя с чужими отпрысками он не считался. Мой ребенок тоже прибыл в Трою по моему велению – не в качестве воина, а ради того, чтобы понаблюдать за битвами и понять, что требуется от мирмидонянского царевича. Когда бы ни бушевала битва на ахейской стороне реки Скамандр, Неоптолем неизменно наблюдал за ней с холма, наслаждаясь божественным видом смертельной схватки. К нему обычно присоединялся Калхас, чтобы читать знамения по происходящему на поле брани и парящим в вышине птицам. Неоптолем презирал скучные прогнозы провидца, но любил таскаться за ним по запекшейся крови после окончания сражения, когда Калхас осматривал раны и вывалившиеся внутренности мертвых и умирающих.

– Ты должен гордиться своим отцом. – Калхас искоса посмотрел на Неоптолема, пока они вдвоем стояли на холме, наблюдая за неразберихой внизу.

Я промелькнул перед ними на равнине, преследуя на своей колеснице Париса. Трусливый лучник спасался бегством – мчался туда, где ряды троянцев были гуще всего. Чуть раньше он стрелял по легким мишеням на краю поля боя, несомненно предвкушая, как расскажет о своей доблести Елене, чтобы ночью их соитие показалось еще сладостнее. Притиснутые друг к другу тела и грохочущие колесницы со взбрыкивающими, ржущими конями поглотили его, и теперь его лук стал бесполезен.

Неоптолем пожал плечами. Мой повод участия в сражениях – идея о ценности чести и репутации, которую я пытался ему внушить, – был моему сыну непонятен. После каждой битвы я заставлял его рассказывать, что он видел в тот день, и, хотя Неоптолем почти не замечал, кто победил или потерпел поражение – союзники или враги, мог всегда в подробностях описать самые страшные зрелища. Пока он жил в Скиросе, отправленный мной туда пожилой наставник обучал его пользоваться оружием в благородном бою. Но сын остался тем же мальчишкой, мучившим слуг игрушечным оружием.

Его внимание было приковано к Парису в ужасной накидке из леопардовой шкуры, которая делала его заметнее. Парис всегда надевал ее в бой. Это украшение принесло ему больше насмешек от своих, чем от ахейцев. Клятвопреступник отчаянно искал путь к спасению, спрятавшись за сражающихся на мечах воинов среди нестройных рядов троянских колесниц.

– Куда подевался Ахиллес? – воскликнул Калхас.

Моя колесница исчезла из виду. Она появилась снова, и в ней стоял только мой колесничий Автомедон.

Неоптолем вытянулся, пытаясь отыскать меня среди драки, которая тем временем становилась все ожесточеннее. Он топнул ногой. Может, я пал среди врагов и никто из мирмидонян не сумел мне помочь? Величайший из ахейцев лежит поверженный в пыли, а он все пропустил?

– Вон он! – заорал Калхас. Другой аристократ, не Парис, распростерся передо мной, в мольбе обнимая за ноги. Провидец усмехнулся. – Лучник сбежал, как девственница во время осады. Если подумать, так ему это, может, и нравится.

– Убей его, – пробормотал Неоптолем, сверля меня взглядом.

По сигналу мой товарищ поднял сдавшегося и увел с поля боя.

Тонкие губы сына скривились. С момента приезда в Трою он видел, что я брал в плен за выкуп больше, чем любой другой ахеец. И ему не приходило в голову, что ни один другой ахеец не поверг столько троянцев – благороднейших троянцев из самых богатых семейств. Мой сын считал, что на меня повлиял Патрокл со своим состраданием, и ему ужасно не нравилось, что наш кузен дожидается в лагере, когда к нему поступят пленники, чтобы заняться их ранами.

Неоптолем вовремя отвлекся от захваченного мной троянца и увидел, как брошенное копье пронзило незащищенную грудь троянского пращника. Пораженный пращник отшатнулся назад и был выпотрошен ахейским мечом.

– На этого я бы взглянул, – произнес Калхас.

– Вперед. Тебе никто не мешает.

Провидец засмеялся.

– Но это все равно не так важно, как ранение в бедро, которое получил накануне его господин, Гектор. Так что теперь он сможет растить только лошадиное потомство.

– Какое мне дело до Гектора или его сопляков?

Калхас вскинул свои косматые брови.

– Разве не понимаешь? Гектор – Оплот Трои. Твой отец жизнь бы отдал за то, чтобы его сразить так же, как Гектор – твоего отца.

– Ахиллес убьет Гектора и скормит псам.

– Кто бы его ни убил, к Гектору отнесутся достойно. Ахейцы его уважают. Они понимают, ради чего он сражается. Когда он падет, прозвучат радостные крики, а воронов не будет.

– Тогда было бы лучше, чтобы умерла Елена. Когда ахейцы ее схватят, она будет делать то, что делают шлюхи. – В безжизненных серых глазах мальчика заплясала искорка. Он уже не видел воинов, схватившихся на равнине не на жизнь, а на смерть. – А потом они полюбят ее своими мечами.

– Ты думаешь, что мы сейчас воюем ради мести какой-то женщине?

Неоптолем не ответил. Его не интересовали ни торговые маршруты или дань, ни погоня за славой или подобные вещи, о каких болтают предводители. Лишь одно вызывало в его венах лихорадочное возбуждение – созерцание смерти. Он отвернулся. Рот его приоткрылся, щеки раскраснелись. Не произнося больше ни слова, Неоптолем отправился в лагерь.

Из нашего домика лилось мелодичное пение. То пела Ифис, подруга Патрокла, которая делала это, только если думала, что рядом никого нет. Дверь была приоткрыта, чтобы в помещение проникал воздух. Неоптолем заглянул в щель. Ифис сидела на стуле и зашивала запасную тунику Патрокла, которую порвал пациент, вцепившийся в лекаря в предсмертной агонии. Мальчик завороженно слушал, представляя, какие еще звуки могут слетать с губ этой тихой женщины.

Он уже перешагнул порог домика, когда услышал совсем рядом короткий лай. Из соседствующей с домиком палатки выскочил тощий пес, уселся и принялся чесать задней лапой мохнатое ухо.

Неоптолем ухмыльнулся.

– Привет, дружище.

Лапа зависла в воздухе. Уши навострились. Слезящиеся глаза пса загорелись, и он побрел к Неоптолему. Плюхнувшись набок, подставил мальчику свой впалый живот.

Неоптолем изучал взглядом своих холодных глаз тощее тело собаки и задержал его на выступающей грудной клетке.

– Умница. Давай-ка посмотрим, как можно утолить это желание.

* * *

Повосхищавшись брызгами и пятнышками