носом между его шеей и плечом, там, где из-под выреза белого пуловера выглядывает край тонкого шрама. Но я не попрошу. Лучше сберегу желание для чего-то более важного.

— Не хочу, — тихо произношу я, отводя взгляд. — Благодарность ты заслужил, а желание — всё ещё моё.

— Не обольщайся, Романова. — Князев недовольно щурит зелёные глаза. — Если бы твой отец исполнил это таинственное наказание, которого ты боишься до чёртиков, ты запорола бы игру с бэшками, а я не могу тебе такого позволить.

— Вот, значит, в чём причина твоего благородства? — фыркаю я.

Постепенно прихожу в норму. Лис задаёт правила, а я им следую. У нас снова почти вражда, а моё спасение — лишь ход с целью защиты собственных интересов. Он подтверждает:

— Расчёт. Не благородство. — Отворачивается и бросает уже на ходу: — Иди переодевайся, игра через десять минут.

Естественно, после такого в матче с бэшками я выкладываюсь на полную. До неистово колотящегося сердца, до болезненно сбившегося дыхания, до мокрых от пота ладоней. Эмоции, успевшие немного улечься после произошедшего в директорском кабинете, снова накатывают штормовыми волнами.

Болельщики кричат:

— Лис!

— Боря!

— Ксюша!

— Ник!

Кажется даже, что в нашей команде четыре игрока, а не пять. Но их признание мне не нужно. Зато желание доказать Князеву, что не зря включил меня в команду, что не зря спас от наказания за Крапивинский нос, ослепляет и не даёт остановиться ни на секунду. Я контролирую поле, задаю темп игры, распределяю мяч по площадке. Роль разыгрывающего защитника — одна из самых сложных, но я выполняю её так умело, как не смог бы никто другой.

С позиции центрового под кольцом Лису это прекрасно видно, тем не менее в перерыве между вторым и третьим таймом он находит слова для каждого из игроков команды, кроме меня. Князев даже подбадривает Полуянову, чьё нарушение правила трёх секунд[1] в самом начале игры стоило нам двух очков в пользу бэшек. Я же не удостаиваюсь похвалы даже за эффектный трёхочковый и данк[2], от которого до сих пор неприятно тянет икроножную мышцу.

А когда после победы Ксенька от радости бросается Лису на шею, и он её не отталкивает, хочется разреветься от обиды и незнакомого, неприятного чувства, кислотой разъедающего душу. Не хочу их видеть, но вижу, даже когда на секунду зажмуриваю глаза — картинка отпечаталась на сетчатке, яркая и выпуклая, её теперь ничем не стереть.

— Пойдёмте в Карамель, отмечать⁈ — смеясь, предлагает Лукин, но я уже отворачиваюсь и шагаю в раздевалку.

Это приглашение не для меня. Да и смотреть на то, как Ксенька теперь вешается на Князева — то ещё удовольствие. Её он легко простил, а на меня всё ещё злится. И я на него злюсь. В таких случаях сто́ит поговорить, чтобы разобраться, кто прав, а кто виноват, но разговор — это слишком сложно. Сложнее проекта по праву про постановку приговоров судами.

Потому что есть некоторое слова, вроде простые, но если их сложить вместе — совершенно непроизносимые. Это «я виновата», «прости меня» и «ты мне нравишься». И для того, чтобы разобраться с Лисом, я должна выговорить не одну из этих фраз, а комбо их всех трёх сразу. Блин-малин. Про это можно снять отдельную часть фильма «Миссия невыполнима».

— А ты чего с нами не идёшь? — усмехается Полуянова.

Она входит в раздевалку, когда я уже переоделась и складываю спортивную форму в сумку. Вижу её хорошее настроение и понимаю, чем именно оно обусловлено (явно не тем, что она шесть раз мячом мимо корзины промазала). Злюсь.

— Сладкое вредно для фигуры, — хмыкаю я, не собираясь вестись на явную провокацию. — И я бы на твоём месте не налегала на пирожные, когда игра с вэшками на следующей неделе.

— Вот и не налегай. — Она бесстрашно стягивает футболку и швыряет её на скамейку. — Ты же понимаешь, что суть вообще не в пирожных.

Ещё как понимаю. Здесь только мы вдвоём, и мне ничего не стоит разок вмазать ей по печени. И больно будет, и следа не останется. Но если вмажу — покажу собственную слабость и обиду. Поэтому сдерживаюсь.

— Не в пирожных, — согласно киваю я и дёргаю замок сумки. — Но вместо того, чтобы вешаться на Князева, присмотрись к Крапивину. Он, конечно, дурак, но в отличие от Лиса, искренне в тебя влюблён.

Ксенькины пальцы, застёгивающие пуговицы блузки, на мгновение замирают, а потом она выдаёт мелодичный, но слишком уж злорадный смешок:

— И оставить Лиса тебе? Сейчас? Когда я почти его заполучила? Нетушки.

— Никого ты не заполучила. Он просто слишком вежлив, чтобы объяснить, что ты перепутала его с турником.

— Ты что ревнуешь? — Кажется, от удивления Полуянова даже пуговицы на блузке застёгивает на неподходящие петли. — Ревность — первый признак любви!

— Не любви, а неуверенности в себе и низкой самооценки, — поправляю я, потому что была готова к такой реакции.

— У тебя-то низкая самооценка, Романова? Не смеши!

— Нормальная у меня самооценка. Просто Лис — не трофей. — Закидываю ремень сумки на плечо и, прежде чем выйти из раздевалки, успеваю с усталой усмешкой добавить: — А с Крапивиным вы друг друга стоите.

Ксенька отвечает что-то, но за захлопнутой дверью её слова звучат глухо и неразборчиво.

Лис, Боря и Никита уже переоделись и ждут Ксеньку у входа в школу.

— Романова, ты с нами? — спрашивает Шумилов, когда я прохожу мимо. — Ты, вообще-то, тоже в команде.

Скажи это Князев, я бы пошла. Даже перечеркнула бы все свои обиды. Но Лис молча переписывается с кем-то по телефону и вообще в мою сторону не смотрит.

— Не могу, у меня дела, — отмахиваюсь я, не собираясь вдаваться в объяснения, а уговаривать, разумеется, никто не станет.

На самом деле планов никаких. Тренировок сегодня нет, рейда — тоже, а к проекту мы теперь готовимся по отдельности. Поэтому, быстрым шагом миновав школьный двор, я бреду в сторону дома, скользя по обледенелым тротуарам и пиная комки успевшего слежаться первого снега.

На следующей неделе вэшки выиграют у бэшек. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы это предугадать. Сегодняшние противники показались слабоватыми, а своих бывших одноклассников я знаю настолько хорошо, что легко могу предположить, из кого Шестаков наберёт команду.

Мысли о будущей игре хорошо отвлекают. Не дают думать