— А что потом? Когда солнце коснётся?

— Я возьму её и отнесу на сундук. А потом выйду покачаться на качелях. Пока не стемнеет.

— А когда стемнеет?

Девочка смотрела на Краду с тихим, неподдельным недоумением. Казалось, её спрашивают, почему трава зелёная.

— Когда стемнеет, будет ночь. Потом наступит день, и кукла вернётся к окну.

И, не дожидаясь новых глупых вопросов, пошла дальше, ленты в косичках качались в такт шагам.

— А где… — запоздало крикнула ей вслед Крада, но та не оглянулась.

Безучастная женщина продолжала вымешивать призрачное тесто, и тоже даже не вздрогнула.

— Терем… Там, где главный… — умоляюще обратилась к ней Крада. — Где?

— Близко, — не глядя, повторила женщина.

Крада пошла дальше. Сердце начало стучать глухо, тяжело. Здесь всё было слишком цельным. Как кость, сросшаяся неправильно: держит, да боль никуда не уходит.

Она свернула с улицы и сама не поняла зачем — просто дверь одной из изб была приоткрыта. Не настежь, а ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. Из проёма тянуло теплом и тем же сладковатым, приторным запахом, что стоял над всей селитьбой. Крада, словно подталкиваемая невидимой рукой, шагнула через порог.

В избе было чисто. Пол выскоблен до светлого дерева, лавки вытерты, на столе расстелен рушник, а поверх него стояла миска с кашей. Каша давно остыла, сверху её стянула тонкая сухая корочка, но выглядела она так, словно её поставили только что. В углу лежала метла, на полке аккуратно расставлены горшки.

— Есть кто? — тихо спросила Крада. Голос вырвался чуть дрожащий, но достаточно уверенный, чтобы заполнить небольшое помещение.

Из-за занавески, отделявшей красный угол, вышла женщина. Средних лет, в простом тёмном сарафане, с убранными под платок волосами. Лицо обычное, даже приятное, без ярких черт, но с лёгкой усталостью в глазах.

— Есть, — ответила она и остановилась.

— Ты здесь живёшь? — спросила Крада.

Женщина кивнула.

— Живу.

— Одна?

Пауза затянулась. Крада уже подумала, что ответа не будет, но женщина всё-таки сказала:

— Нет.

— А где остальные?

Женщина медленно обвела взглядом избу — стол, лавки, кровать, горшки на полке. Её взгляд был удовлетворённым.

— На своих местах.

В избе было две лавки, сундук, настоящая кровать у стены. Подушки аккуратно взбиты, одеяло расправлено, на столе лежала трубка для курения самосада. На лавке валялась мужская косоворотка — грубый холст, вышивка по вороту, рукав вывернут, на плече тёмное влажное пятно. Всё выглядело так, будто хозяин только что вышел.

— А ты что делаешь? — спросила Крада.

— Ставлю еду, — ответила женщина почти механически, но без раздражения.

— Для кого?

— Чтобы стояла.

— Чтобы стояло что? Обед? Ужин?

— Чтобы стояла, — повторила женщина, и в её голосе не было раздражения, только лёгкое недоумение от необходимости объяснять очевидное. — Всё должно быть на своём месте в нужное время. Это… правильно.

Крада почувствовала, как внутри что-то сжалось. Тот редкий момент, когда она хотела понять, что живо, а что лишь облик жизни, всё смешалось.

— А если я её возьму? Вот эту кашу. Возьму и съем. Или выброшу в снег. Что тогда?

Женщина нахмурилась — впервые на её лице появилась эмоция, не злость, а растерянность.

— Тогда придётся ставить снова, — ответила после паузы, и в её голосе прозвучала едва уловимая нота усталости.

— И что будет, если не поставить?

Хозяйка задумалась.

— Тогда… — она запнулась, выбирая точное слово. — Тогда будет не так.

— Что «не так»?

Ответа не последовало. Женщина просто смотрела на Краду, спокойно и пусто, девушка отступила к двери.

— Где терем? — спросила она уже на пороге.

Женщина подняла руку и указала в ту же сторону, что и все остальные.

Крада вышла, хлопнув дверью. Она надеялась, что громкий звук разобьёт этот жуткий порядок вдребезги. Но за спиной лишь на мгновение воцарилась абсолютная тишина, а потом послышался мягкий, размеренный шорох — женщина, должно быть, снова поправляла рушник. Ставила всё на свои места.

Терем и в самом деле стоял в сердцевине селитьбы — мимо не пройдёшь. Не огороженный, не защищённый, будто и впрямь не нуждался ни в стенах, ни в заборе. Он не возвышался над домами — вырастал из земли, как старое дерево, пустившее корни глубже всех.

Крада замедлила шаг.

С первого взгляда казался ладным, даже красивым: высокий, стройный, с широким крыльцом и резными столбами. Но чем дольше Крада смотрела, тем яснее понимала — никто не вырезал эти узоры ножом. Они шли по дереву, как идут жилы под кожей или тянутся морщины по лицу старца — не для красы, а потому что так было суждено. Узоры не повторялись, не складывались в знакомые солярные знаки или зверей. Они вырастали из самой плоти древесины, звучали её внутренней песней, вырвавшейся из глубины материи.

Крыша не лежала на срубе, а нависала, как сложенные крылья огромной птицы. Окна были узкие, высокие, вытянутые вверх, и в них медленно, лениво переливалось что-то золотисто-тёплое, густое, как застывший мёд или живица, сочащаяся из вековых сосен.

Под ногами глухо скрипнуло крыльцо. Крада поднялась по ступеням, чувствуя, как с каждым шагом внутри нарастает странное давление — не страх даже, а родство, тянущее кровь к крови.

Запаха гнили здесь не было, но и древесиной, как положено, не пахло. Терем дышал иначе — теплом, телом, глубинной сыростью, как пещера, в которой долго кто-то жил и даже смог уютно обустроиться.

Двери не распахнулись — разошлись, плавно, без скрипа, словно не имели петель вовсе.

Внутри было жарко. Жар шёл не от печи, её Крада не увидела. Он исходил отовсюду: от тёплых, тёмных стен, от пола под ногами, от самого воздуха, который был густым и сладковатым, как в овине после сушки снопов.

Свет лился мягкий, рассеянный, не от огня, а будто сами стены и пол тихо делились изнутри накопленным за долгие годы теплом. Потолок терялся где-то вверху в полумраке, и переплетения балок напоминали гигантские рёбра какого-то древнего, уснувшего зверя. И пол был гладким, тёплым, чуть податливым. Каждый шаг ощущался, как по чему-то живому, принявшему её присутствие.

Он сидел в глубине просторной светлой горницы, высоко, на резном кресле, больше похожем на трон, но не княжеский — слишком простой, слишком древний. Не украшенный, а выращенный из дерева, словно корни сами сплелись под его весом.

Крада замерла, сердце заколотилось