ничего говорить. Сказал, что пора расходиться. Усадил тебя на такси. Ты не хотела садиться в машину. Обнимала меня. Гладила по рукам. Когда обрекать водителя на ожидание стало больше невежливо, тебе пришлось отпустить мою руку и пройти к машине. Ты попросила меня открыть дверь в салон. Я открыл. Ты снова прилипла всем телом ко мне. Затем села на заднее кресло, не спуская с меня глаз. Внимательно глядела, как я закрываю дверь автомобиля. Через тонированные стекла я не видел твой взгляд. Только чувствовал его. Такси тронулось. Я смотрел ему вслед.

Чуть позже я написал тебе и подвёл к тому, что мы не должны общаться.

41

На этом и закончилась наша история. На такой невнятной, глупой ноте. Уже сидя в поезде, я смотрел на набирающий скорость пейзаж за окном вагона, слышал стук разгоняющегося состава и думал. Что же ты мне хотела сказать, но не могла. Почему всё так. Единственным виноватым в подобном исходе был я. И может, стоило закончить эту историю раньше, тогда бы я причинил тебе меньше боли. Сейчас я не чувствовал, что мне больно, даже обиды не было. Моя одинокая и грустная еврейская девочка. Теперь замужняя. Прости меня за всё! Я пытался понять, почему мне сейчас не больно. Может, с тех пор, как я лежа на полу грязного лестничного пролёта в подъезде Алины ревел, молил её не исчезать, а услышал только стук каблуков по ступенькам и звуки закрывающегося замка двери, так вот, может, с тех самых пор у меня в сердце ничего и не осталось? Впереди снова ждёт война. И даже когда она закончится, не будет ли так, что на войне я был на своём месте, и нет ли вероятности, что придя домой, я почувствую внутри себя снова ту едкую тоску и пустоту?

Колёса поезда всё стучали, лампы и фонари врывались в тёмное купе, гасли, снова зажигались, соседи спали. А я лежал и не мог уснуть. Все внутренние органы втягивались и сжимались. Господи, прости меня, прости нас всех. Ты дал мне, нам, всё, что нужно для счастья. А мы, как дураки, путаемся в чувствах, в собственных показаниях, в мыслях, изводим себя и делаем всё наперекор дарованному нам счастью.

По прибытии в часть я нашёл в себе наглость попросить уже не пару суток увольнительной, а две недели отпуска. Мне его дали. Две недели я провёл в родном городе. Увидел мать. Старых собутыльников. Много пил. Гулял по весенним улицам. Делал вид, что мне весело. Ничего за полгода в городе не изменилось. И никто не изменился.

Я каждый день тосковал по миру, где есть удивительные люди, живущие среди смерти в безымянных лесопосадках, набившиеся в норы и блиндажи. Они сейчас греются окопными свечками и пытаются смешать тушёнку с чем-либо, чтобы отобедать. Я скучал по этому миру. Мне было неловко, что я не там. Каждый день я всё больше понимал, что я хочу вернуться на фронт. Хочу увидеть своих товарищей с войны. Хочу проживать всё с ними.

Чтобы меньше думать, напивался до беспамятства. Боялся оставаться один. Пытался уже с утра найти себе компанию на сутки.

В одно похмельное утро отпуска я вместо привычного поиска собутыльников листал ленты новостей и каналов о стихах. Там я наткнулся на четверостишие:

Я русским стал не в детской колыбели,

Не в школе, получая аттестат.

Я русским ощутил себя в шинели,

Надев на грудь тяжёлый автомат.

Я заплакал, дочитав стих до конца.

Только чуть успокоился, снова заплакал. Над одной из фотографий заплакал. Это была старая фотография. Я видел её очень давно. На ней — разрушенные улицы города Грозный. Среди них стоит БМП федеральных войск. На БМП пытаются повесить перевёрнутый флаг Российской Федерации. Перевёрнутый флаг — символ того, что в стране произошла трагедия. На БМП белыми буквами выведено: «Пусть она не всегда права — она Родина моя».

В конце отпуска вышел из запоя. Подготовил рюкзак и форму. Купил заранее билет на поезд. Считал часы до убытия из дома.

Прибыв из отпуска в полк, я сразу же узнал, что в скором времени я возвращаюсь на фронт.

Вместе с другими солдатами автобусом мы добрались до границы. От границы до фронтового города ехали на КамАЗе.

В городе нам было предложено ночевать в бывших мастерских, нынче занятых солдатами. Машину обещали только утром. Пока транспорта не было, слушал последние новости в эфирах солдатского радио.

Мои товарищи, с кем я приехал, узнали в тюремщике, который поливал водой людей в яме, своего старого приятеля. Они спросили о том, как же он дошёл до такой жизни. Он сказал: «Да вот. Предложили. Мне что, нужно было отказываться и проситься на крайний пост Снежной посадки?» Я его почти не осуждал.

Ночью я лежал на деревянных нарах в гараже, пытался уснуть. Долго думал. О своём возвращении за ленту и о том, что я успел увидеть.

42

Утром меня определили в другую роту. Не в ту, где я служил во время своих первых месяцев на войне. Я попрощался со своими друзьями, с которыми ехал из Подмосковья, сел в кузов КамАЗа, предварительно спросив ближайших офицеров, дадут ли мне автомат и бронежилет. Они сказали: «Езжай, там дадут».

В прошлый раз меня, конечно, выкинули в лесу под танки и миномёты, но хотя бы с автоматом. Теперь и застрелиться было не из чего.

Я выбрался из КамАЗа, когда его припарковали в ангаре в деревне, разгрузил свои вещи и попросил местных солдат довести меня до какого-нибудь штаба. Они отвели меня в подвал около разрушенного дома. Я вошёл внутрь подвала и громко сказал: «Здорово», обращаясь ко всем обитателям, и протянул руку для приветствий. Один из военных иронично повторил: «Здорово… здорово… А ты знаешь, что я комбат?» Я ответил: «Виноват, не знал». Комбат руку мне всё равно пожал. Поговорил со мной. Потом сел на стул и связался по старому проводному телефону с вышестоящим командиром.

Эти проводные телефоны долгое время лежали на складах ещё с советских времён. Ждали своего часа. Войны нового поколения, войны эпохи спутников, интернета. Когда я поиронизировал, один из военных, бывших в подвале, с гордостью сказал, что вообще-то эти тапики не прослушаешь. Спорить с ним я не стал.

Я дожидался солдата-проводника, и пока он пошёл узнавать, куда