сказала это просто. — До твоих слов конверты будут у меня, запечатанные; обыскивать императрицу никто не станет. Я останусь в зале до конца, а как ты кончишь — выйду и отдам их трём разным людям у трёх разных дверей.

— Тебя непременно увидят.

— Меня увидят, — согласилась она. — Пусть видят. Что они скажут? Что императрица вышла из зала?

Она взяла со стола бумагу о своём отъезде в Царское Село, поглядела на неё и разорвала — не картинно, а спокойно, пополам и ещё пополам, и положила обрывки на угол стола.

— Я не поеду, — сказала она. — Я буду в зале.

— Аликс, если завтра выйдет плохо, тебя обвинят первой.

— Меня обвинят в любом случае, — сказала она. — Разница только в том, будет за что.

За окном к этому времени стало сереть.

Мы писали три копии — она под мою диктовку, своим ровным почерком, и трижды переспрашивала слова, которых не знала по-русски, и трижды я думал, до чего это нелепо: жена русского царя ночью переписывает по-русски речь, которую он собирается сказать через семь часов, и делает при этом меньше ошибок, чем сделал бы я.

Конверты она запечатала сама и убрала под шаль.

— Ники, — сказала она, уже стоя. — Ещё одно, и это последнее.

— Говори.

— Если завтра выйдет дурно и меня увезут — не езди за мной и не пиши мне. Ни писем, ни телеграмм. Всё, что ты напишешь, они прочтут и приложат к своим бумагам как доказательство твоего расстройства.

— А если выйдет хорошо?

— Тогда, — сказала она, — я хотела бы, чтобы ты сказал мне это сам, а не через камердинера.

И это было единственное за всю ночь, что она попросила для себя.

В шестом часу, когда света хватало уже, чтобы не жечь свечей, в дверь постучали.

Стук был вежливый, негромкий и очень уверенный.

Аликс подняла голову.

Я сказал «войдите», и в дверях, в мундире, с кожаным чемоданчиком в руке, стоял придворный врач, приехавший на три часа раньше, чем ему было велено.

— Прошу простить, ваше императорское величество. Мне поручено осмотреть вас нынче до выхода к депутациям.

Глава 23

Семнадцатое января

Врача я принял.

Отказать было нельзя: отказ есть первое, что записывают в таких случаях, и записывают охотнее всего.

Он оказался человеком лет пятидесяти, аккуратным, с очень чистыми руками, и вошёл он не как враг, а с видом человека, которому поручили неприятное дело и который намерен исполнить его добросовестно.

— Аликс, останься, — сказал я.

Она села в углу, у окна, и больше не двигалась.

Врач посмотрел на неё, потом на меня, и понял, что просить её выйти не станет.

Осмотр занял двадцать минут. Пульс. Язык. Глаза. Молоточек по колену. Он спрашивал про сон, про голову, про аппетит, и я отвечал ему правду, потому что врать было и глупо, и опасно: он и сам всё видел.

— Сколько часов ваше величество спали нынче?

— Нисколько.

— А третьего дня?

— Часа четыре.

Он записывал.

— Ваше величество, я обязан спросить прямо. Не бывает ли у вас беспричинной тоски? Не слышите ли вы чего-нибудь, чего не слышат другие? Не является ли вам, что за вами следят?

Вот тут я едва не рассмеялся, и это был единственный опасный момент за весь осмотр.

За мной следили. Копии моих бумаг рассылались по кругу, у внутреннего коридора стоял незнакомый мне человек, а в ящике моего стола лежал проект, под которым оставлено чистое место на две подписи.

Скажи я это вслух — и через минуту в бумаге появилась бы строка про подозрительность.

— Нет, — сказал я. — Ничего такого.

— Благодарю, ваше величество.

Он писал минуты три.

Я не стал ни просить показать написанное, ни намекать, ни угрожать: попроси я — и это тоже легло бы в бумагу.

— Позвольте мне быть точным, — сказал он, поднимаясь. — Я запишу две вещи отдельно, потому что они разные. Первое: ваше величество утомлены, спите менее необходимого и продолжаете так третий месяц, что в дальнейшем неизбежно скажется на здоровье. Второе: препятствий к исполнению обязанностей нынешним числом мною не обнаружено.

Я взглянул на него.

— Второе вы обязаны были писать?

— Нет, ваше величество. Я обязан писать то, что нашёл.

— Тогда напишите оба заключения сейчас и поставьте на каждом время.

Он посмотрел внимательно.

— Ваше величество желают получить копию?

— Желаю, чтобы одно заключение не могло по дороге потерять другое. Подлинники передадите по своему порядку. Копии оставите здесь, обе, под одной распиской.

Врач открыл чемоданчик и писал у окна, положив бумагу на крышку. Первый лист занял страницу: сон, вес, утомление, рекомендация отдыха. Второй — четыре строки: сознание ясное, ответы последовательны, признаков, препятствующих исполнению обязанностей в день осмотра, не обнаружено. Он поставил под каждым один и тот же час и расписался.

Я не подписывал заключений — моя подпись превратила бы медицинское мнение в согласованную бумагу. Подписал только расписку: получил две копии одновременно, в шесть часов тридцать пять минут. Аликс поставила рядом свою фамилию как свидетель передачи, не как свидетель здоровья.

— Кому вы обязаны представить подлинники? — спросила она.

— Начальнику придворной медицинской части, ваше величество.

— Оба?

— Оба. Под одним номером.

Она попросила его повторить это, и он повторил. Мы не требовали обещания молчать, не просили встать на нашу сторону. Только заставили путь двух противоположных истин начаться в одну минуту, из одной комнаты и под одним номером. Разъединить их после можно было, но тогда в журнале оставалась пропавшая половина.

Он поклонился и затворил за собою дверь.

Аликс поднялась из угла.

— Он тебе не враг, — сказала она.

— Он мне и не друг. Он просто честный.

И вот этого, как выяснилось потом, они не предусмотрели: заключение, построенное на правде, ломается о другого человека, который тоже пишет правду.

* * *

Приём начался в час пополудни, в Николаевском зале.

Народу было около пятисот. Я, признаться, ждал парадной картинки — золото, ленты, ровные ряды, — а увидел другое и запомнил на всю жизнь именно это.

Впереди стояло дворянство: мундиры, ордена, лица людей, которым здесь всё привычно.

За ними — городские головы: сюртуки, часовые цепочки, крепкие купеческие затылки.

А дальше, в глубину