выкарабкиваясь из сладких грёз. В его взгляде интерес смешался с насмешкой. Он тоже знал.

Поскольку Лёва молча и вежливо ждал, пухлому пришлось продолжить. Он объяснил (незаметно для себя сменив вопросы на разглагольствования), как трудно держать конспирацию на должном уровне, и насколько важно отличить честный интерес от шпионского, и почему им нужно быть особенно осторожными с сочувствующими, которые могут напакостить из наилучших побуждений. И да, кстати! Чему именно они сочувствуют?

– Мы не можем, конечно, рассказать всего, – сказал он в заключение, – мы, может быть, вообще ничего не будем рассказывать, – очередной кирпич не удержал, уронил себе на ногу, – подержим на испытательном, так сказать, сроке. Пока вы себя не зарекомендуете. – Он с сомнением посмотрел на Васю. – Так или иначе. – Он посмотрел на Сигаретку, которая отвернулась. – До наступления ясности.

– А как же пропаганда и агитация?

– Зачем? Ты ж такой, сам себя сагитируешь. – Довольный этим погружением в пучины психологии, пухлый снова, уже с вызовом, посмотрел на Сигаретку. Сигаретка скривилась.

Неожиданно очнулся заторможенный.

– А что, – с удивлением сказал он, – ясность разве ещё не наступила?

– Тосик, – сказал корявый, – когда она наступает, то наступает. Самоочевидно. Так, что не просто вздрагиваешь.

– Как медведь на ухо?

– Нет, как зима на городское хозяйство.

«Поросёнок-наступник, – сказал я Васе, – вола изобидел».

– Тосик, – протянул Вражкин. – Курносый носик. – Он перевёл взгляд на пухлого. – А вас как зовут?

Пухлый насупился.

– Может, ещё и визитками обменяемся? – Он похлопал по чёрному свитеру, по месту, где мог бы быть нагрудный карман. – Так у меня нет.

Довольный собственным остроумием, он разулыбался. Корявый посмотрел на него с сомнением. Сигаретка закатила глаза.

Ах, подумал я, молодые люди. У вас есть имена, родители, крыша над головой, возможность не включающего в себя каторгу будущего – и всем вы готовы пожертвовать ради мечты, химеры. Вы отказываетесь от живого, подлинного и тщитесь оживить истукана, и порою вам кажется, что истукан моргает-таки своими гляделками. О жертвы мысли безрассудной! Прочтёт ли вам кто эти стихи.

– Конспирация, – сказал Вася задумчиво. – С ментами не прокатило, так хоть с Лёвой попробовать. Понимаю. – Он посмотрел на Сигаретку. – Тебя-то как зовут по-человечески?

– Отстань.

– Так себе имя.

– А как же я? – Бисмарк расплылся в улыбке, полез – у него-то они были – за визитками. – Васенька, ты меня ещё не спросил.

Вася молча закатил глаза.

Бисмарк с трудом скрывал щенячье перевозбуждение, не приличествующее его летам и регалиям. (А регалии были. Это открылось случайно и не в этот вечер, но старый потаскун был известный социолог, автор опросников и экспертиз, получавший заказы от госструктур и корпораций. Для тех, кто с ним работал, он оставался прежде всего специалистом, и странности его, хотя они никогда не тушевались, а входили гордо, рука об руку с мастерством, именно из-за этого не так бросались в глаза.)

– Хватит, – сказал пухлый. Он чуть было не пристукнул ладонью по столу, но успел одуматься. – Давайте прекращать балаган. – Прекращать ему не хотелось, и балаганом в глубине душе происходящее он не считал. – Кого нам благодарить?

Все посмотрели на Васю. Даже заторможенный, доедавший последние крошки, посмотрел. Вася развёл руками.

– Спрашивай у своих генрихов-менрихов. Я простой порученец. Привёз – передал. Послали – пошёл.

Все посмотрели на Бисмарка.

– Боря Беркутов, – с чувством сказал Бисмарк, – человек красивого жеста. И некрасивого тоже. В любом случае – широкого.

– А это ничего, что мы впервые в жизни о нём слышим?

– Конечно, ничего. Он другой армии генерал. Из вашего окопа так далеко не видно.

– Мы пусть и пехота, – сказал корявый, – но мыслящая. С нами можно как с людьми.

– Воображаю, во что превращается армия, когда пехота начинает мыслить, – сухо сказал Вражкин.

Да ты вообще много воображаешь, ответили ему.

Я попытался взглянуть со стороны. Поздний вечер. Полупустой ресторан. Компания полузнакомых, незнакомых и не доверяющих друг другу людей. Тайны. Упрёки. (Поздний вечер. Поздний вечер тяжёлого дня. Декабрьского дня, тяжёлого собственной тяжестью, помимо случившегося. Я видел, что Сигаретка раздражена и сдерживается из последних сил; что Бисмарк знает что-то такое, что не по-доброму его веселит.)

– С Генриха своего ты спросить не хочешь, – сказал Вася, – с Беркутова – не можешь и спрашиваешь с меня. Как ты вообще думаешь, что я отвечу? Ты меня на снежок поведёшь разбираться?

«И что ты тогда сделаешь?» – спросил я.

«Я? В последний момент струшу».

И Вася послал последнюю парфянскую стрелу.

– Это даже не настоящая гопота, – сказал он Вражкину громко. – Это студенты, которые косят под гопоту. Которую причём в глаза не видели.

И Вражкин посмотрел недовольно, но возражать не стал.

Мы вышли с Вражкиным, и Вася, удостоверившись, что никто (Бисмарк в особенности) не увязался следом, спросил:

– Расскажешь что-нибудь?

– А ты хочешь услышать?

Вася признал, что его любопытство умеряется опасениями.

– Они восклицали. – Лёва подумал. – И били витрины.

– Ага. Били витрины. А ты что делал?

– Стоял рядом. Ты понимаешь, бить витрины я явно не мог.

– Да, понимаю. Что ты теперь будешь делать?

Вражкин пожал плечами.

Он знал, что одного просочившегося слуха, одного слова Беркутова достаточно, чтобы к нему прилепили ярлык «с идеями, не доверять» – ярлык, разрушивший не одну прекрасную карьеру. Он мог почувствовать, что прекрасная карьера, оказавшись под угрозой, вновь стала ему очень, очень нужна. И я вспомнил последний разговор с Аркадием Шпербером и слово «ярость», так удачно им подобранное.

Поняв, что больше из Лёвы ничего не выжать, я предложил отправиться по домам.

«Ох, наломает он дров».

«Не слышу в вашем голосе огорчения».

«Мелкие дрязги, говорил Лев Тихомиров о своей революционной деятельности, и мелкая суета. Нет настоящего размаха».

«Даже когда царя убивали? Знаете, Константин Петрович, уж если это не размах, то что тогда размах?»

«Чего же ты ожидал?»

«Чего-то поярче, – сказал Вася. – Событий, если вы понимаете, о чём я. Встрять в компанию недоумков, которые вовсе не желают быть в твоей компании, отсидеть несколько часов в полиции из-за ерунды – не Лёвин это стиль. Вы говорите, он ищет. Всё своё будущее повесил на нитку этими поисками – и кого нашёл?»

«Это выглядит водевилем», – признал я.

«Теперь он сам как из комедии!»

«Неудивительно, что шуты начинают заправлять серьёзным делом. И это верный знак, что дело по сути несерьёзное».

Священная Дружина Боби Шувалова – вот первое, что приходит на ум. Сам Боби – маленький, пухлый, розовый херувим, жизнерадостный морфинист, постоянно одержимый какой-нибудь навязчивой идеей. Развернувшаяся вакханалия: безумно расточаемые деньги, вздорные люди, мошенники и гвардейские офицеры, которые ещё вчера были готовы в долговую тюрьму, а сегодня ездят на рысаках. Когда пущенные из Яхт-клуба слухи наделали переполоха на европейских биржах и наши бумаги и курс упали; когда публика сходила с ума, не понимая, что происходит; когда их дурацкую прокламацию перепечатали и высмеяли в «Новом времени», моё терпение лопнуло. Я написал царю. (Донос на гетмана-злодея царю Петру от Кочубея. Если бы! Царь, положим, прикрикнул, ассигнования перекрыли, но вред уже был причинён.)

«Э?..»

«Потому что есть шутовство, а есть лихость. Ты не равняй дурака с Сергеем Татищевым».

«Ни