Андрюшка, вскочив, кинулся обнимать разведчика.

— Дядя Лёша!.. — Пацан уткнулся ему куда-то под руку. — Я знал, что ты на подмогу придёшь. Я знал!

— Тише, тише. — Федотов придержал его за плечо. — Не голоси. Всё уже.

Марфа, тяжело держась за печку, всё же поднялась.

— Спасибо тебе, Алексей, — выговорила она. — Только что теперь делать, ума не приложу. Ведь потеряют своего слугу в комендатуре…

— Похоронить его надо, — глухо проговорил разведчик. — Живой он нам всем могилу выроет.

— Так он же… дышит ещё…

— Недолго ему и дышать, — отрезал Федотов. — Спрятать только эту падаль надо так, чтоб вовек не сыскали.

— Есть место, — Марфа утёрла слёзы. — Через двор, за соседями сгоревший дом Караваевых. Погреб у них был добрый, глубокий, уцелел, поди. Только его головёшками да битым кирпичом завалило, копать придётся.

— Найдётся кому копать, — Федотов поднял с пола карабин, оттянул затвор, проверил патроны, а после пнул бесчувственное тело. — Эй, жених, подъём. Свадьбу проспишь.

Полицай застонал, зашевелился, стал приподниматься, поводя головой, словно с перепоя. Федотов навёл на него ствол.

— Не вздумай дурить, морда предательская. Вставай.

— Ты… ты кто? — прохрипел Савелий, хватаясь за темя.

— Шафер твой, — усмехнулся Федотов. — Несостоявшийся. Поднимайся. Дело нам с тобой предстоит важное. Не свадьба будет, а похороны…

* * *

Ночь в этой части города стояла беспокойная, тревожимая дальними разрывами с передовой.

Скрежетала лопата, вгрызаясь в перемешанную с головёшками землю. Савелий Евграфович минута за минутой отрывал вход в засыпанный погреб. Федотов сидел напротив, на обломке стены, держа карабин на коленях, стволом на полицая.

— Слышь, служивый, — дрожащим голосом заговорил полицай, а твёрдости в нём не осталось ни на грош. — Ты чего задумал-то? Чего мы тут роем? Убрал бы ты ружжо. Я ж безобидный. Я тебе сгожусь, я с немцами сговорюсь. И тебя пристрою, будешь служить, как я. Паёк дадут, должность при комендатуре. Ну чего ты? Я ж как лучше.

— Копай, — процедил Федотов.

А сам едва держал себя в руках, чтоб не всадить в предателя пулю прямо здесь. Рано. Да и выстрел на весь квартал слышно будет.

— Кто знал, что ты к Марфе пошёл? — спросил он.

— Да никто, вот те крест! — Савелий закивал. — Я для храбрости стакан принял самогонки, да и двинул тайком. Никто не видал, никто не ведал.

Стало быть, никто. Хорошо.

— Копай.

— Да чего копать-то? Клад, что ли, ищем? — полицай попробовал усмехнуться, свести на шутку, но смех вышел жалкий, дохлый. Нутром он уже чуял, что роет себе могилу.

Лопата звякнула о доски. Звук вышел гулкий, как о крышку гроба.

— Расчищай, — Федотов повёл стволом. — Там, где стукнуло.

Савелий подчинился. По лбу его, несмотря на ночной холод, катился пот. Он отгрёб землю, поддел, приподнял тяжёлую створку погреба.

— Ну вот. Открыл. Что ли, всё? Свободен я?

— Спускайся.

И Савелий даже приободрился. Раз спускаться велят, а не тут же кончают, стало быть, красноармеец убивать его не станет. Запрёт в погребе, и дело с концом. А там Савелий Евграфович отсидится, покричит, его и найдут. А как найдут — он всё и обскажет. И Марфе припомнит, что та краснопузого раненого у себя прятала. Теперь ей не отвертеться, теперь она у него на крючке. Всё складывалось не так уж и плохо, наверное… Главное — живой. Живой ведь.

— Чего застыл? Спускайся, — повторил Федотов.

— Ты не стреляй, служивый, не стреляй, — заискивающе бормотал полицай, нащупывая ногой перекладину приставной лестницы. — Я тихонько спущусь, а ты крышечку прикрой, привали чем да ступай себе. А утром меня найдут, а тебя уж и след простыл. Так и поступим. А?

— Почти, — обронил Федотов.

— Чего?

Больше ничего сказать Савелий не успел. Он стоял уже на лестнице, по пояс в погребе, когда получил прикладом в грудь. Твёрдый железный затыльник немецкого карабина вышиб из него воздух. Савелий захлебнулся, сорвался и кубарем полетел вниз, в темноту.

Снизу донёсся слабый стон:

— Что ж ты так, сукин сын? Я ж тебе в отцы гожусь…

— А земля тебе пухом, отец, — Федотов отложил карабин и взялся за дело.

Он сбрасывал в яму битый кирпич. Заваливая лаз, глуша звук, запирая полицая в его норе навсегда. Снизу ещё сипело, скреблось, потом стихло и это. После нескольких брошенных кирпичей полицай замолк навсегда.

Разведчик закрыл крышку и, собравшись с силами, забросал ее головешками. Впервые в жизни он хоронил человека живым. И поймал себя на мысли, что не было в душе при этом никакой жалости… ни на волосок.

Глава 21

Переночевать я остался у Элеоноры, в скрытой каморке за филёнкой шкафа: хозяйка дала мне ватный матрас, из которого я устроил себе лежанку и, после ночной беготни по немецким тылам, наконец, отоспался и пришёл в себя. Нога к утру хоть и всё ещё ныла, но не распухла и горячей на ощупь не казалась, а значит, воспаления каким-то чудом избежал. Всё это было неудобно, но терпимо, так что уходить я решил следующей ночью, а день предстояло скоротать тут, в чужой квартире.

Утром в стенку шкафа осторожно постучали.

— Алексей. Иди завтракать, — раздался голос хозяйки.

Я выбрался из своего душного укрытия и первым делом глянул на входную дверь.

— Заперта?

— Конечно. Она теперь всегда заперта. — Элеонора вытирала руки полотенцем. — Веришь, до войны я её и не запирала вовсе. А нынче сразу на замок, да ещё и крючок накидываю.

Я умылся над тазом, освежился.

— Садись завтракать, — позвала хозяйка.

Надо же, завтракать… я даже задумался. Слово-то какое домашнее. И хотя вчера мы крепко сцепились, сегодня я решил этим с Элеонорой поделиться.

— Завтрак, — усмехнулся я. — Хорошее слово, домом повеяло. Давненько его не слыхал, у нас сейчас так не говорят.

— А как у вас говорят?

— «Кашу принесли», — пожал я плечами. — Оно ведь не по часам выходит. Раз в день, а если очень повезет, так и два. А то и вовсе ночью, в темноте, чтоб разносчика не скосило шальной очередью или миной не накрыло.

Из комнаты вышел заспанный Славка, потирая кулаком глаз.

— Мам. А этот