один рявкнул что-то, и в этом «что-то» я поймал слово, от которого похолодело нутро:

— Блут! Хир! (Кровь! Здесь!)

Кровь. Он заметил кровь.

Сердце заколотилось. Я примерился к филёнке: выбить её, распахнуть дверцы, швырнуть в коридор гранату, если дело дойдёт до края. Пальцы легли на ребристый бок лимонки.

Но голоса вдруг стали отдаляться. Сапоги затопали глуше. А потом хлопнула входная дверь.

Ушли. Схлынул холодный пот.

Я перевёл дух, сунул гранату обратно в карман. Винтовку прислонил к стене, зато взял в руку парабеллум. И стал ждать, не торопясь выходить.

Скоро дверцы шкафа мягко скрипнули.

— Ты как там? — тихо спросила моя спасительница.

Зашуршала отодвигаемая фанерка. Фальшстена ушла в сторону, и в проём показался свет керосиновой лампы. Полускрываемая ярким в темноте огоньком, передо мной стояла всё та же незнакомка.

Теперь я разглядел её: молодая, нет, наверное, и тридцати. Тёмные волосы рассыпаны по плечам, лицо с тонкими чертами, с усталой, чуть увядшей красотой, будто женщина много пережила и много ночей недоспала. Под глазами тени.

— Что ты им сказала? — я выбрался из шкафа, огляделся.

И тут заметил: правая рука у неё сжата в кулак, и меж пальцев сочится кровь, капает на пол.

— А с рукой что?

— Один нашёл каплю крови. Тут, в коридоре. — Она разжала кулак, глянула на тёмное меж пальцев. — Я сказала, что порезалась. Ну вот, пришлось незаметно взяться за ножницы, а там уж и сунула им под нос руку, чтобы поверили.

— Ловко… Что же, выходит, поверили?

— Почти сразу.

Такое и не всякий боец сообразит — своей кровью перекрыть чужой след. А эта мягкая, манкая женщина догадалась.

— А чего же они вообще пришли, если всякому верят на слово?

Я обвёл глазами комнату. Немецкий шоколад. Галеты в вощёной бумаге. Банка тушёнки с выдавленными на крышке цифрами, тоже ненашенская. Еще была жестянка кофе и сигареты. Всё стало ясно и без объяснений.

— Идём, солдатик, в комнату, — сказала она, не заметив, как я переменился в лице. — Там окна заколочены и занавешены, с улицы не видно. Никто тебя не углядит. Я всё объясню.

— Чего тут объяснять? — Я поглядел на неё. — Вижу, не слепой… Немецкий шоколад, духи. Продалась ты фрицам, красавица.

Она повернулась ко мне. Метнулись кудри, сверкнули темные глаза.

— Да, продалась! — резко бросила она. — Каждый выживает как умеет. А ты вот покровителя моего сегодня убил. А мне ни капельки не жаль… Думаешь, я к нему по любви в постель легла?

— Покровителя?

Мы прошли в комнату. Я опустился на диван — и вправду здорово устал, а нога всё ныла, — а она села напротив, на стул, подобрав под себя и закрыв шёлком халата крепкие, но тонкие ножки и обхватив колени.

— Элеонора меня звать. Эля.

— Алексей.

— Карл нынче ночью был у меня. — Она смотрела мимо, в стену. — Он ко мне добрый всегда. Майор, кажется, штабной, я в их чинах плохо разбираюсь. Он мне много хорошего сделал. Не дал меня выгнать отсюда, берёг от своих же, в обиду не давал. Сказал там, что я его женщина. Приходил по ночам. А сегодня ты его застрелил, и ведь это он как раз от меня шёл. Вот патруль и нагрянул: выпытывали, чего Карл перед смертью говорил да кто его мог выследить.

Я помолчал. Получается вместо Охотника моей мишенью оказался некий Карл. Майор — что ж, тоже неплохо, по крайней мере не рядовой солдат. Вот только майоры с карабинами не ходят.

— Я подстрелил человека с карабином, — сказал я, наконец, потому что хозяйка больше ничего не добавляла. — И в немецкой каске, это я потом уже разглядел. На офицера он не походил ничуть. Я принял его за снайпера.

— Тогда это и верно Карл — впрочем, я и так не сомневалась. Он всегда так одевался. — Эля с какой-то странной горечью повела плечом. — Нарочно. Каска, солдатская шинель, карабин. Боялся русских снайперов, иную ночь аж дрожал. Говорил, что офицерская фуражка — первый признак для русского стрелка. Вот и ходил ко мне в солдатском.

— Не повезло твоему Карлу, — саркастически хмыкнул я. — Надеюсь, ты его не жалеешь?

— Я себя жалею, — тихо проговорила Эля. — Теперь обо мне и позаботиться некому…

Она провела рукою по округлому плечу, закрытому лишь шелком и шалью, так, словно теперь оно было обнажённым, и от этого ей было зябко.

— Жалко ей себя, гляди-ка… — нахмурился я. — Люди в норах прячутся да в землянках. Впроголодь живут, а ты неплохо пристроилась под боком у фрицев, товарищ Эля.

— Не тебе меня судить, Алексей, — отрезала она. — Сказано же: каждый выживает как может. И, между прочим, это я теперь тебя спасла, не выдала.

— А выдала бы — кем бы ты тогда была?

Рука моя сама легла на кобуру. Она заметила. Вскинула подбородок.

— Договаривай. Может, ты и убьёшь меня за это? Ну? Чего за пистолет взялся? Стреляй.

— Я ещё не решил, что с тобой делать, — я поморщился. — За то, что спасла, спасибо. А за прочее… не мне бы, может, и судить. Да только тошно.

И замолчал.

— Город отдали, — качнула головой Эля, и глаза её снова сверкнули. — Почитай, весь. А как тут было выживать? Кого-то вывезли, а нас вот нет. До последнего гнали рвы противотанковые рыть, мешки таскать да берег укреплять. И еще велели в каждом дворе щелей накопать, чтобы прятаться от бомбежки. Вот тебе и всё. Никакой эвакуации, всё тихо, мол, сидите граждане не разводите панику, не придет фашист. А нет! После началась такая мясорубка, что каждый сам за себя и остался. Ох, как страшно, такой ужас душу пробирает, и ляжешь ночью спать, да сон неймёт… И сколько дней и ночей вот так. Красная армия, защитники где? Там, у воды, к самой Волге их прижали. А город остался. И кроме страха этого нету у нас больше ничего. Вот так, Алексей.

— Вовсе вы не одни. Мы держимся… и победим, — сказал я. — А пока держимся, стало быть, город не их. Или ты, может, захватчикам уже победу пророчишь? Сочувствуешь? Переметнулась?

— А хоть бы и так! — вспыхнула она и поднялась. — Что тогда?

—