пашням. Если живка там упала до околонулевых значений, а главный узел и впрямь срублен, то мои подозрения превратятся в уверенность.

С этой мыслью я и взялся за последнее на сегодня дело. Хотелось испробовать новое удобрение на семечке, которое я прикопал у дуба несколько дней назад.

Я зашёл в дом за Радованом. Помощник, как обычно, сидел над бумагами.

— Не хочешь немного прогуляться? — спросил я.

— Прогуляться? — удивлённо переспросил он. — Войцех, мне тут ещё столько бумажек оформлять…

— Если точнее, я собрался полить то семечко, что недавно посадил.

— К дубу я идти не хочу, — насупившись, ответил Радован. — У меня до сих пор от того места мороз по коже.

— Хватит дуться. Ты единственный на участке, кто хорошо знает, как работает изумрудный катализатор, так что без тебя мне никак.

Радован понял, что выбора у него нет. Он нехотя поднялся со стула и вышел со мной из дома. Воды мы набрали каждый по два ведра и зашагали в сторону леса.

Вскоре мы добрались до узла живки. Радован нервно оглядывался и косился под ноги, словно ждал, что земля вот-вот разверзнётся у него под сапогами.

— Давай, — я опустился на колени над прикопанным семечком. — Лей понемногу, я скажу, когда хватит.

Помощник принялся лить воду, а я разминал в ней торфяную крошку, размешивал её ладонью в кашицу и осторожно вдавливал пальцем эту жижу в землю над семечком. Глаз я не отрывал, чувствуя через «Взор Фермера», как живка из удобрения просачивается вниз, к спящему зерну.

И оно отозвалось.

Земля над семенем вспучилась, и из неё проклюнулся бледный росток. Вскоре он развернул первую пару листьев, потянулся вверх, и я отдёрнул руки, чтобы не добавить лишнего. Росток рос медленно, ничуть не похоже на буйный помидофель. Неопознанное семечко тянуло в себя живку из удобрения неспешными, упрямыми глотками. Радован выронил ведро, и оно с грохотом покатилось по корням дуба, выползшим на поверхность. Помощник попятился, осеняя себя знаком от нечистой силы, и губы у него зашевелились в торопливой молитве.

— Войцех, мне это место не нравится, — выдавил он севшим голосом. — Ты видел, как земля над ростком зашевелилась?

— Сядь и не мельтеши, — буркнул я. — Лучше за вторым ведром сходи.

Радован сходил, хотя и поглядывал на росток, как на гадюку.

/Пробуждение неопознанной культуры./

/Источник роста: удобрение на основе законсервированной живки. Иные стимуляторы отторгаются./

Иные стимуляторы отторгаются. Я усмехнулся про себя. Сунул бы я под это семя имперский катализатор, и оно бы погибло, так и не начав расти. Растению требовалась чистая живка, какую я почти случайно собрал из болотного торфа. Имперское удобрение с его грубым подстёгиванием только спалило бы молодой росток.

Росток вытянулся мне до колена и остановился. Передо мной поднялось растение едва ли выше семидесяти сантиметров. Стебель у него был плотный, толстый, покрытый коротким белым ворсом. Листья широкие, мясистые, с восковым налётом, чем-то похожие на табачные.

— Что за растение? — Радован осторожно выглянул из-за моего плеча. — На сорняк не похоже.

— Сам не знаю, — честно ответил я. — Скоро зацветёт, тогда и поглядим.

Не успел я договорить, как на стебле, в пазухах листьев, набухли плотные семенные коробочки. Я насчитал их штук десять. Каждая размером с грецкий орех, с грубой ребристой скорлупой, твёрдой на ощупь. Я сорвал одну и попробовал расковырять ножом. Лезвие соскользнуло раз, другой, оставив на скорлупе лишь белую царапину. Пришлось приложить немалые усилия, прежде чем она треснула и раскрылась.

Внутри лежал белый порошок, мелкий, сухой, рассыпчатый. Я поднёс ладонь к лицу и потянул носом. Пахло едва уловимо, ореховым, чуть сладковатым. Я растёр порошок между пальцев, лизнул и нахмурился. По вкусу и на ощупь он чем-то напоминал муку.

Я мысленно обратился к системе за отчётом.

/Объект: семенной порошок неопознанной культуры./

/Состав: крахмал, растительный белок, следы масел./

/Питательная ценность: высокая. Готов к употреблению без обработки./

Я медленно опустил коробочку. Крахмал и белок. То есть, считай, готовая мука, уже смолотая, прямо из растения. Чтобы получить муку из пшеницы, её надо вырастить, отвезти на мельницу, смолоть. Целая цепочка работ, на каждой из которых что-то теряется. А тут зерно само вызрело в порошок, расфасовало его по коробочкам, и оставалось только вскрыть скорлупу.

В голове у меня уже складывалось слово, которым я это растение назову. Мучник. Раз из него мука сыплется, то и зваться ему мучником.

Дома я высыпал содержимое двух коробочек в миску. Порошка вышло на две пригоршни, и Элиза, сунувшаяся под руку, разочарованно протянула, мол, и хлеба-то из такой малости не выйдет. Я долил в миску воды, бросил щепоть соли и стал месить.

Серая вязкая масса набухала прямо под моими пальцами, ползла через край миски, и я едва успевал подгребать её обратно. Из двух жалких пригоршней порошка получился такой ком теста, что из него впору было испечь десяток булок. Я месил и не понимал, откуда из горстки порошка берётся столько. Будто в эту муку уже подмешали дрожжи, и тесто поднималось само.

Я разделил расползающийся ком на караваи, и в печь их отправилось целых пять штук с одной только пары коробочек. Теста хватило бы и на десяток. Пока караваи пеклись, по дому пошёл приятный ореховый дух, будто я калил на сковороде орехи. Элиза караулила у заслонки печи, переминаясь с ноги на ногу, и каждые полминуты спрашивала, не пора ли доставать.

Через полчаса я вынул караваи из печи. Хлеб вышел на вид самый обычный. Румяная корка, мягкий серый мякиш, лёгкий и пористый. Я отломил горбушку, подул и откусил.

И остановился.

Хлеб был никакой. Совершенно пустой и безвкусный. У пшеничного каравая есть свой вкус, у ржаного свой, у ячменного третий, а этот не имел ровным счётом никакого. Я жевал, глотал, чувствовал, как тёплый мякиш ложится в желудке сытным комом, но язык мой при этом не получал ничего.

— Безвкусный, — я протянул горбушку Радовану. — На, проверь, может, у меня одного нёбо отнялось.

Помощник сжевал кусок, подумал и пожал плечами.

— И впрямь ничего не разберу, — заключил он. — Сытный, спору нет, а вкуса будто и не клали. Чудно.

Элиза тоже откусила, скривилась и потянулась к горшочку с мёдом, который нам пару дней назад принесла с рынка Беатрис. Капнула на корку, попробовала и заулыбалась.

— А с мёдом хорошо! — объявила она.