пальцы чуть сжали его ладонь в ответ, как дрожь в них начала утихать. Он увидел, как паника в ее глазах стала отступать, уступая место изумлению, а затем — и это было ценнее всего — крошечной, робкой искорке доверия. Уголки ее губ дрогнули и медленно поползли вверх, складываясь в несмелую улыбку.

В этот миг ему захотелось ощутить тепло ее кожи, осыпать поцелуями эти губы, лицо, спуститься к шее. Но столь бесцеремонно мог бы вести себя Джон Блейк с Мэри на лесной дороге, скрытый от глаз. Как поведет себя Эмили, он не знал. А потому не решился претворить в жизнь свои желания. Не сейчас. Внезапно возникшее доверие, которое он только что прочитал в ее глазах, было дороже вспыхнувшей страсти.

Он выпрямился, все еще не отпуская ее руки, и улыбнулся, стараясь придать своему лицу как можно более мягкое выражение.

— Эмили, — голос его звучал чуть хрипловато от сдерживаемых эмоций. Он хотел сказать, что она самая прекрасная женщина, которую он когда-либо видел. Что этот наряд, эта улыбка, это мужество заставляют его сердце биться с безумной силой и восхищаться твердостью ее духа. Что он сожалеет о каждом дне, прожитом в разлуке. Но слова, с легкостью срывающиеся с его губ в момент гнева или раздражения, сейчас совсем не шли. Вместо этого, глядя прямо в ее синие, теперь такие ясные глаза, он произнес просто, почти неловко, наверное, отчаянно краснея как неопытный мальчишка, — Ты очаровательна. И… спасибо тебе.

Она смотрела на него, и в ее взгляде мелькнуло неподдельное удивление, а затем — теплый, согревающий свет. Даже этих скупых слов, сказанных искренне, оказалось достаточно. Она медленно кивнула, и ее пальцы окончательно расслабились в его руке.

Глава 4: На службе. (3)

Подъездная дорожка вывела карету на небольшую, утоптанную площадку перед церковью. Невысокая каменная постройка, увитая плющом и утопающая в тени вековых вязов, казалась идиллическим уголком покоя. Обычно Эмили чувствовала умиротворение, приезжая сюда каждое воскресенье на утреннюю службу, но сегодня все было не так.

Сердце ее забилось с такой силой, что звон в ушах заглушил даже мягкий стук копыт. Казалось невозможным, что Джозеф не слышит этого шума, и потому она, в попытке успокоиться неосознанно схватилась за его руку. Он вздрогнул и ободряюще посмотрел на нее, чуть сжав ее холодную ладонь, и вновь отвернулся к окну.

Всем своим видом он излучал невозмутимость, внимательно рассматривая проплывавший за окном пейзаж, и лишь наблюдательный зритель мог бы заметить, как сильно, так, что побелели костяшки пальцев, он вцепился в трость. Он был не менее напряжен, чем она, но годами отточенное самообладание не подводило его и сейчас.

Карета, еле уловимо вздрогнув, остановилась. Едва кучер спрыгнул с козел, чтобы опустить подножку, со стороны церковной паперти к ним устремилось несколько фигур. Их ждали. В сонной, размеренной жизни прихода возвращение хозяина Крэмби-Холла после столь долгого отсутствия было событием из ряда вон выходящим — живой спектакль, бесплатный и куда более увлекательный, чем проповедь.

Первым порывом Джозефа было громко и цинично рассмеяться этой провинциальной суете, но он подавил его. Он чувствовал себя актером, которого выталкивают на сцену перед любопытной, немилосердной публикой. Не то чтобы ему претило внимание — он научился извлекать из него пользу. Но сегодня повод был иным, не слишком приятным, а его жена, судя по ледяным пальцам, цеплявшимся за его локоть, вовсе не стремилась стать актрисой провинциального театра. Ее смущение было почти физически осязаемо. Значит, его роль сегодня — не только безупречно сыграть свою партию, но и оградить ее от чрезмерно навязчивого внимания.

Они сошли на землю, сухую и пыльную после долгой летней засухи. Последний дождь прошел здесь, кажется, еще в прошлом месяце, и от дороги легким облачком поднялась мелкая пыль.

— Мистер Эттвуд! Какая неожиданная и радостная встреча! — воскликнул какой-то коротышка, несмотря на маленький рост, опередивший остальную публику. — Мы уже начали сомневаться, что когда-нибудь увидим вас в наших скромных краях! Меня зовут Альфред Барлоу. К вашим услугам. Мы с вами соседи.

Джозеф ответил Барлоу сдержанным кивком и кратким приветствием, ровно настолько, чтобы не показаться грубым. Перемолвиться хоть парой слов он не успел — коротышка был лишь первым ручейком, за которым хлынул целый поток. Джозефа обступили со всех сторон: дамы в пастельных платьях и нарядных шляпках, джентльмены в строгих сюртуках. Каждый жаждал быть представленным, уловить его внимание, засвидетельствовать почтение или просто удовлетворить любопытство. Воздух наполнился шелестом платьев, цоканьем каблучков о камень и приглушенным гулом голосов.

И тут толпа перед ним расступилась. Молча, без суеты, пропуская даму в глубоком, беспросветном черном. Шелковое платье, лишенное каких-либо украшений, и тяжелая шаль из тончайшего кашемира, наброшенная на плечи, — этот траурный наряд казался неуместным в погожий летний день.

Ей могло быть и шестьдесят, и семьдесят. Под давлением времени мягкость, если таковая когда-нибудь и была, начисто исчезла с ее лица, оставив только четкие, резкие властные черты — высокие скулы, прямой, чуть вздернутый нос, плотно сжатые тонкие губы. В ней чувствовалась железная воля и привычка повелевать, но капризной, зловещей или мрачной, как нередко бывает у вдов, она не казалась.

Она не пробивалась, не расталкивала других. Она просто шла, и люди инстинктивно отступали, давая дорогу, будто перед ними проходила не простая смертная, а сама неумолимая поступь старого порядка. Ее взгляд, ясный и оценивающий, скользнул по Джозефу, и в нем не было ни любопытства, ни подобострастия, как у прочих. Она оценивала его и готовилась при необходимости вынести свой вердикт.

«Старая перечница, — безошибочно определил он, разглядывая ее. Вот он — подлинный командующий всем этим тихим, провинциальным фронтом. Генерал местного дворянства.

Можно было не сомневаться, что от того, какое впечатление они произведут на нее: двух любящих супругов, счастливых воссоединиться друг с другом после вынужденной разлуки; или предстанут парой бездарных актеров, разочаровавшихся друг в друге, — зависит отношение к ним всех этих людей. Уже завтра, если не сегодня, с ее одобрения и подачи их имена будут на устах в каждой гостиной.

Следовало приложить усилия, чтобы впечатление это было благоприятным.

— Милочка, — с налетом фамильярности, на которую, очевидно, по ее мнению, имела право, обратилась старая леди к его жене, — Не представите ли меня своему спутнику?

— Конечно, миссис Энслоу, — крепче хватаясь за руку мужа, словно ища спасения, тихо проговорила Эмили, — Позвольте представить моего мужа, мистера Джозефа Эттвуда.

Тогда вдова обратила к нему свой взор. Она медленно поднесла к глазам лорнет на длинной