Кочегар сидел в кресле-качалке спиной к выходу. Он даже не шевельнулся, когда скрипнула дверь. Синим пламенем горел запальник. Помещение было наполнено ровным гулом электродвигателей. На стенах развешаны плакаты по технике безопасности с забавным человечком в синем комбинезоне. А на одном из плакатов, без человечка, было написано: «Вентилятор друг труда, пусть работает всегда!»

— С него бы пример брал, — сказал Фома и постучал костяшкой указательного пальца по стихотворному призыву.

— Фома? — удивленным голосом спросил кочегар, но не обернулся.

Фома молчал. Он знал шуточки этого кочегара, которого звали Ленька Хваль. Хваль — это фамилия.

— Фома! — уже радостно прокричал Хваль. — Привет, родимый! Иди на грудь мою, малютка!

— Всё?

— А наше «здравствуйте»? — быстро спросил Хваль и только тогда обернулся.

— Ну, здравствуй. Ты почему не топишь?

— Может, сэр присядет?

— Ты мозги мне не заливай.

— Может, у сэра есть разрешение инспектировать котельную? Или он, часом, депутат районного Совета?

— Ты ответь: почему не топишь? Ребята с мороза придут, отогреться надо — связки застыли.

Хваль положил книгу на колени и сказал:

— Дошло. Я все осознал. Когда ты объясняешь…

— Наконец-то понял, — обрадовался Фома. — Я ж тебе каждый раз толкую.

— Когда ты подохнешь, Фома?

— Успеется. Что за книжка? — и Фома нагнулся к качалке.

— Все равно читать не будешь.

— Это почему? Думаешь, ты заочник, а у меня семилетка, так не пойму?

— Не в этом дело. Просто не будешь читать.

— Почему же?

— Не про спорт это. О физике. «Неизбежность странного мира» называется.

— Хорошее название, — сказал Фома. — Так дашь?

— Дам, — сказал Хваль. — Я бы по зубам с большим удовольствием тебе дал.

Фома засмеялся. Хвалю такие шуточки он разрешал.

— Смейся, смейся. Честное слово, если бы мог дотянуться до твоей хари…

— Значит, договорились? — и Фома направился к двери.

— Постой! — окликнул его Хваль.

Фома задержался в дверях. Хваль подошел к нему. Фома возвышался над Хвалем: худой, длинноногий, длиннорукий, даже лицо удлиненное. Хваль смотрел на него снизу.

— Послушай, — сказал он. — Тебе не надоело? Ты что, чокнулся на своем баскетболе?

Фома виновато улыбнулся.

— Ты же перед каждой игрой поедом меня ешь. Думаешь, не прогрею я раздевалку? Думаешь, я только книжки читаю на вахте? Бабы же сейчас играют, успею я парку поддать к приходу ваших мальчиков, пойми ты. Не ходи ко мне больше.

— Нет, — замотал головой Фома, — обманешь.

— А если и обману, тебе-то какой прок? Тебе что, больше всех надо? Тебя даже не каждую игру ставят.

— Ну и что? Команда ведь…

Фома удивился, с чего это у Хваля дрогнули губы, когда тот сказал:

— Ладно.

— Вот и договорились, — сказал Фома и стал прикрывать за собой дверь.

А сзади орал Хваль:

— Иди, иди, черт длинноногий! Вениками запасайся, устрою я тебе парилку!

II

В раздевалке, конечно, еще никого не было. По времени женщины заканчивали первый тайм, и Фома подумал, что пора бы уже появляться ребятам. Не понимал он такой небрежности. Он любил прийти задолго до игры, не спеша переодеться, размяться.

Батареи заметно теплели — не зря, значит, накрутил он кочегара.

Фома раскрыл видавший виды чемоданчик, купленный много лет назад в Риге за баснословную дешевку — даже по тем, старым деньгам цена была смехотворной. У всех в команде были новенькие, лоснящиеся кожаные чемоданы, баулы, бэги; на некоторых крупно были выведены названия фирм и авиакомпаний, но Фома стойко держался за свой чемодан. Слишком о многом он напоминал. Впрочем, и майка, и трусы, и наколенники были ненамного моложе. Не то чтобы он был суеверным: старая форма приносит удачу и прочее, — хотя и это тоже было, просто жаль расставаться с этими вещами, ну, все равно что сменить номер на майке. А пришит был шестой номер.

Он разделся и первым делом натянул наколенники. Пару раз присел, потом, сидя на корточках, попрыгал. Резина немного расслабла, но не сползала.

После этого он одевался: плавки, короткие трусы с разрезами на бедрах, майка, шерстяные носки, зашнуровал кеды — все это неторопливо, скорее автоматически, просто руки сами выбирали нужную вещь. Думал тоже о привычном: кого придется держать, будет ли судить тот рыжий, что свет в зале вроде слабоват, что второй штрафной, если разрыв будет мизерный, надо забрасывать, а не играть в щит, что игра опять закончится поздно и Ленка устроит вопеж.

Так он одевался и думал, а внутри медленно нарастало возбуждение: то, что некоторые — по незнанию — называли мандражем, некоторые — по-научному — предыгровым возбуждением, а для него это было нетерпением. А тут еще через неплотно прикрытую дверь, приглушенное расстоянием, то нарастая, то спадая, но не затихая ни на секунду, доносилось волнение зала — и это тоже заставляло дышать учащенно, поглядывать на часы, но он сдерживал себя — и это было прекрасное чувство.

Он влез в тренировочный костюм и стал ждать, когда же придут остальные.

Вот таким — готовым к игре — он помнил себя добрых пятнадцать лет. Половина жизни. Мать честная, и летит же времечко! Восемнадцатилетние парни видят в нем уже старикашку.

А ведь только случай свел его с баскетболом. Мать запретила играть в футбол. Бог с ними, с синяками, ушибами, но ботинки, брюки? Они рвались, горели, расползались. Он ходил в латках и заплатах. Мать плакала, била, потом жалела, уговаривала: «Ну посмотри на себя! На кого похож? Я и так кручусь как белка в колесе. Нет у меня денег, понимаешь? Почему бы тебе не играть в шахматы? Такая спокойная, культурная игра. Или в шашки? С Миши бы пример брал. (Миша жил этажом ниже.) Не футболит, не дерется…»

Он, набычившись, молчал, а когда разговор заходил о примерном Мише, мстительно говорил:

— Он не дерется, потому что его бьют.

Мать отбирала ботинки. Он играл босиком, в кровь разбивая ноги. Прятала брюки — убегал в трусах. Запирала на ключ — по карнизу добирался до окна парадной…

— Фома! — Рядом стоял Гришка Петров, центровой. — Кемаришь?

— Привет, — сказал Фома. — Счет не заметил?

— На равных. Но киснут что-то наши девоньки.

— Психуют?

— Похоже.

— Что же это они? Им же победа нужна.

— А ты поговори с ними, успокой. Сейчас как раз перерыв будет. Они тебя слушаются.

— Да ладно тебе, — говорил Фома, а сам уже двигался к выходу.

III

Лена, приподнявшись на цыпочки, заглядывала через плечо стоящего впереди милиционера — выискивала, наверное, своего Данилова.

Фома слишком поздно заметил ее — ни повернуть, ни спрятаться. И, как всегда, сладко заныло сердце, просто не мог ничего поделать. Осторожно и молча встал позади. От Лены пахло духами, помадой — непередаваемый аромат, и он с