гневно устремился на крест, прочерченный на стене, жег его несколько секунд… и смягчился. Ну вот, допустим, перестану я считать себя христианином, и что дальше? Страдания прекратятся? Элпидофторос отпустит меня с миром к семье и откажется от своих планов? Нет конечно.

Я уже перестал молиться – и что? Легче разве стало? Нет, не стало.

И разве страдают одни лишь христиане? На этом корабле сотни разумных существ, и все они страдают. Даже Элпидофторос. Именно страдание движет им. Счастливый не станет мучить других. Счастливый делится счастьем. Страданием делится только несчастный.

Разглядывая крест, вырезанный моими руками, я размышлял о том, почему христиане выбрали именно этот символ? Не Христа воскресшего, выходящего из гроба или возносящегося на небо, а Христа распятого, страдающего…

Пожалуй, это честно. Трезво. Христианство не сулит своим последователям жизни, лишенной скорбей. Оно учит, как выпадающие тебе скорби обращать в свою пользу. Превращать в орудие победы и собственного преображения. Уподобления Христу. Обожения.

«В мире скорбны будете, но радуйтесь, ибо Я победил мир», – сказал Он…

Я лег обратно на кучу ковриков.

Мне по-прежнему многое было непонятно. И на многие вопросы я не видел ответа. Но все же эти размышления… нет, не размышления, а крошечная искра понимания Бога помогла мне немного приподняться из липкой трясины отчаяния, что засасывала меня все эти дни.

А окончательно меня из нее вытащил Гемелл.

Он мне приснился.

Я не стану утверждать, что это был знак или ответ на мои молитвы. Отец Варух вполне определенно говорил, что христианину не подобает верить снам. Нет, речь не о вещем сне, знаке с той стороны или чем-то еще метафизическом. Обычный сон, очередной продукт той загадочной внутренней лаборатории, где память и совесть творят свои причудливые опыты.

Мне просто приснился друг. Он выглядел как муаорро. Как при самой первой нашей встрече в том бункере на астероиде. Жгучее чувство вины разлилось по моим жилам при виде него. Я упал на колени и, рыдая, повторял:

– Прости! Прости!

А он молча стоял и смотрел по-доброму, и я чувствовал, как под этим взглядом камень на сердце словно бы тает, и невыносимая тяжесть уходит по капле, и становится легче дышать… легче существовать…

Проснувшись, я попытался заснуть снова, вернуться в покинутый сон, чтобы еще немного побыть с Гемеллом. Иногда ведь удается досмотреть сновидение… В этот раз не удалось. Я стал думать, почему чувствовал такую вину перед ним во сне? И через какое-то время понял. Это из-за того, что я перестал бороться. Сдался. И тем самым подвел Гемелла. Не выполнил его последнюю просьбу…

Я резко встал, умылся, побрился. Затем – молитва, пробежка, завтрак и далее по распорядку. Это стало ритуалом возвращения к жизни, перехода из той формы, что плывет по течению, в ту, что плывет против.

Я не сдамся. Пусть у меня нет никаких шансов на победу сейчас, я должен сохраняться в форме. Ежедневно точить себя, как лезвие. Чтобы оказаться готовым, если шанс все-таки представится.

– Мою надежду эта тварь так просто не убьет, – пробормотал я.

Начав молиться заново, произнося эти родные и древние, как мир, слова, я еще кое-что понял. Переосмыслил. Сам, без Гемелла, отца Варуха или прочитанных книг.

Молитва – это не инструмент воздействия на Бога. Не способ Его подвигать, а способ двигаться к Нему. Это путь к Богу. Один из путей. И по этому пути движешься ты, а не Бог. Это не способ изменить божественную реальность под себя, а, наоборот, способ изменить себя в соответствии с этой реальностью.

В одной книге, которую я когда-то читал для Гемелла, было написано, что каждая жизненная ситуация, в зависимости от того, как мы на нее реагируем, может стать для нас как ступенькой вверх, в Царствие Божие, так и ступенькой вниз, в ад. В любом стечении обстоятельств мы можем стать как победителями, так и проигравшими – с духовной точки зрения. Бог посылает их нам для того, чтобы мы победили и приблизились к Нему, но мы остаемся свободны, так что решение принимаем сами. Можем и проиграть.

Пусть сейчас я в плену и окружающие обстоятельства совершенно не зависят от меня, но от меня зависит, как я к ним отношусь. Я все еще могу обратить происходящее в мою персональную ступеньку к Богу. И этой свободы у меня Элпидофторос не в силах забрать. Ее и смерть не отнимает, как доказал Гемелл…

Все эти размышления вернули меня к самому главному – к смыслу. Одна из вещей, которые меня особенно впечатлили, когда я стал верующим, – это переход на совершенно новый уровень осмысленности жизни. Я и раньше, когда был неверующим, считал, что моя жизнь имеет смысл, – я, ученый, двигал науку вперед, расширял границы познания и вносил свой вклад в общее интеллектуальное богатство человечества. Это было важно и в какой-то степени благородно. Однако в рамках данной парадигмы смысл – это нечто вроде награды, которую вручают за большие и важные дела.

А христианство наполнило смыслом не только большие поступки – смысл нахлынул, как поток, и заполонил все, и даже такие мелочи, как помыть посуду или позвонить маме, обрели не только сиюминутное значение, но свое место в рамках вечного предельного смысла.

А значит, этот смысл должен быть и в том, что происходит со мною сейчас. Обходя жилблок по периметру, я размышлял о трех вопросах, ответы на которые станут ключами к двери, за которой сокрыт смысл происходящего:

1. Почему Бог послал это в мою жизнь?

2. Для чего Он послал это?

3. Как я могу исполнить Его волю в данной ситуации?

С первым вопросом проще всего. «Почему» – это про прошлое, «для чего» – про будущее. Очевидно, что мои поступки привели меня туда, где я оказался. Но дело не в самих поступках, а в том, что за ними стояло, что мною двигало, когда я принимал решения о них. Моя самонадеянность. Гордыня – вот тот конь, на котором я скакал прямиком в эту яму. Упоение своим умом, уверенность в том, что мое ви2дение самое правильное и чего я хочу, то и должно совершаться. Только плен остановил череду моих самонадеянных глупостей.

Третий вопрос тоже казался простым. На него ответил еще Гемелл. Последнее, что он мне сказал, – не сдаваться. Не дать злу себя использовать.

А вот второй вопрос… С этим было сложно. Для чего? Для какой цели? Сколько бы я ни думал, эти врата оставались запертыми. Только яркий свет из щелей между створками наполнял смутным