class="p1">Элли вспомнила, как учитель физики говорил о том, что Джулия скорее выступила бы в роли запугивающей, нежели запугиваемой. С большим трудом верилось, что такое могла написать шестнадцатилетняя девушка.

— Полагаю, вы не представляете, почему ваша жертва поместила этот комментарий? — спросил Петтинато.

Они оба покачали головой, продолжая вчитываться в текст на экране ноутбука.

— Все это действительно очень странно. Ваша жертва умерла ночью в воскресенье? Это вполне логично, если мы правы относительно того, что она поместила комментарий вечером в субботу. Но знаете что? Начиная с понедельника в блоге появились пять других угроз. Если только Джулия Уитмайр не пользуется Интернетом на том свете, кто-то другой продолжает ее дело.

Глава 23

Рамона редко сердилась. На протяжении многих лет ей говорили, что у нее много причин, чтобы сердиться. Иногда употреблялось также слово злиться .

Обычно это говорили люди, считавшие своим долгом внушать Рамоне, какие чувства ей следует испытывать.

Первым, кто сказал, что ей «позволено сердиться», был школьный воспитатель — кажется, в третьем классе. Да, точно, тогда она училась у мистера Мастерсона, значит, это было в третьем классе. Ей никак не давалось деление в столбик, и поэтому отец нанял ей репетитора. И когда, несмотря на репетитора, она так и не смогла преодолеть эту проблему, ею занялся школьный воспитатель.

Почему она выглядит такой рассеянной и отстраненной? Не сердится ли она на мать? «Тебе позволено сердиться», — говорили ей. В ту пору ей едва минуло девять лет. На что она должна была сердиться?

Иногда Рамона удивлялась, как много у нее сохранилось воспоминаний о матери. Отец бережно хранил ее фотографии — в том числе и ту, на которой они с матерью запечатлены вместе со скульптурной группой медведей. Он рассказывал Рамоне о ней — когда она была еще маленькой. Девушка знала, что память способна создавать иллюзии. Рассматривая фотографии и слушая рассказы, ты можешь убедить себя в том, что помнишь человека, тогда как в реальности все твои воспоминания сводятся к двухмерным изображениям и незамысловатым историям.

Но Рамона была уверена, что действительно помнит мать. Ее звали Габриэлла. Подруги звали ее Габби, но отец всегда называл свою супругу только Габриэллой. Она пользовалась лосьоном, пахшим имбирем и медом. Втерев его в кожу, она гладила все еще влажными ладонями руки дочери и говорила: «Теперь вы с мамой будете одинаково пахнуть». Об этом ей отец не рассказывал, и никто не смог вызвать у нее отчетливое воспоминание об этом аромате. Поэтому-то Рамона и не сомневалась, что действительно помнит свою мать — Габриэллу Лэнгстон.

Странно, но она не помнила, как узнала о ее смерти. Она знала об этом, поскольку ей, очевидно, сказали, что мать умерла вскоре после ее пятого дня рождения. Она знала, поскольку значительно позже ей сказали, что мать сбил автомобиль на Иджипт-Лэйн, когда та совершала ритуальную прогулку, возвращаясь домой из конюшни. Она знала, что эксперты из Департамента полиции пришли к выводу, что сбил ее «Понтиак» красного цвета. Они говорили что-то о следах шин и частицах краски. Водитель скрылся с места происшествия. Возможно, он был пьян, но выяснить это не удалось, поскольку его так и не нашли. Рамона также знала, что пепел ее матери развеяли на берегу океана в Монтауке, поскольку она любила стоять на скалистом пляже, подставляя лицо соленому ветру.

И еще она знала, что не прошло и полутора лет после гибели матери, как отец женился на Эдриен. Она работала няней в другой семье, жившей в том же доме, и звалась Эдриен Митчелл. Переходные фазы между ипостасями соседской няни, помощницы по дому и новой жены и мачехи протекали очень быстро.

Затем Рамона попала в третий класс к мистеру Мастерсону, долго не умела делить в столбик, и ее часто спрашивали, не сердится ли она.

Затем, в пятом классе, она начала жаловаться по утрам на усталость. Отец отправил дочь к ее первому психотерапевту, которая тоже спрашивала, не сердится ли она. В самом деле, наверное, та самая врач первой употребила слово злиться, а не мистер Мастерсон. Сеансы терапии проводились раз в месяц, вплоть до того момента, пока отец пару лет назад не нашел в ее сумочке марихуану. Почему-то эта находка означала, что она должна посещать врача раз в неделю, как это делали многие ребята, которых знала Рамона. И почему-то все эти квалифицированные специалисты считали, что Рамона должна сердиться.

В действительности Рамоне по натуре не было свойственно сердиться. Насколько ей помнилось, в детстве она рассердилась лишь один раз. Это произошло, когда Эдриен впервые попыталась наказать ее. Тогда девочке было одиннадцать. Она без разрешения проколола себе уши, и Эдриен осмелилась выразить неудовольствие. Рамона крикнула ей: «Ты мне не мать, Эдриен !», сделав ударение на ее имени, и убежала в свою спальню. Она слышала, как Эдриен плачет в гостиной, но не смогла заставить себя извиниться перед ней.

Когда в тот день отец вернулся с работы, родители о чем-то говорили в кухне. Может быть, Эдриен не хотела рассказывать ему об этом инциденте?

Но потом отец зашел в ее спальню и сел в ногах кровати. Она никогда прежде не видела его таким, он всегда был сдержан и не проявлял своих чувств. Но в тот вечер, проведя тринадцать часов в юридической фирме, он плакал, сидя перед своей дочерью. Он говорил, что очень скучает по ее матери. Рассказывал, как познакомился с ней на джазовом концерте в саду скульптур музея современного искусства.

Она никогда не забудет, как буднично сказал он о том, что Эдриен совсем другая по сравнению с Габриэллой. «Любовь в моем возрасте — это не то же самое, что в двадцать лет», — сказал он. Тогда Рамона ничуть не усомнилась в правоте его слов, поскольку родители всегда представляются своим детям старыми. В то время ему было всего сорок шесть, но он, похоже, считал, что его лучшие дни остались в прошлом. Хотя, по его словам, Эдриен совершенно не походила на Габриэллу, она была хорошим человеком. Молодая, веселая, энергичная женщина. С ней он вновь ощутил себя счастливым. К тому времени они были женаты четыре года, и она все еще помогала ему учиться жить счастливо без Габриэллы.

— Она любит тебя, — сказал он дочери, — и действительно хочет быть тебе матерью.

Но Рамона продолжала дуться.

— Она мне не мать.

И тогда отец сказал ей, что ее мать тоже не была ей матерью, по крайней мере биологической. Они старались.