так же, как звенел в ответ на каждый её вопрос, и на сей раз указал крылом не вперёд, а вниз.

На снегу показались отпечатки кошачьих лап, а рядом – следы человеческие.

– Слыхал, как старуха та визжала? «Моя тележка, моя тележка!» Клянусь, ей эта рухлядь дороже сына. Пускай валяется с пробитой головой, страшнее ведь, что её капуста по склону катится!

– Люд и впрямь нынче чудной пошёл. Но главное, что не нищий. Заметили, как много богатеев развелось? Процветает-то Идзанами при нашем славном сёгуне! Дайте, боги, ему долгих лет жизни! Хоть он и пытается всячески нас изжить.

– Да куда ему! Подумаешь, пару новых законов придумает или посадит в префектуры новых даймё. Таким большим птицам рыбы на глубине не видать. Занырнём куда-нибудь ненадолго и переждём, коль волны и вправду поднимутся… Главное, чтобы всегда было кого ограбить.

– Выпьем же за это! Ха-ха!

«Лгунья! Или же просто слепая дура!» – вспыхнула Кёко невольно, вспоминая слова хозяйки хондзина: «Один путешествует, один-одинёшенек!»

Вот только отнюдь не один голос услышала Кёко, едва успела переступить через следы и протиснуться между растущими впереди соснами, а сразу целое множество. И все как на подбор: хриплые, грубые, пропитые. Мужские. Кёко нашла своего преступника, а вместе с ним, похоже, и его друзей.

Всего их было десять.

Столько Кёко, по крайней мере, насчитала голосов, притаившись за кустами. Пушистый снег и мягкие сапожки из кроличьей кожи скрадывали её шаги, а темнота – силуэт, но даже один сухой надломанный сучок, затесавшийся под ногой, легко мог её выдать. Пытаясь придумать что-нибудь получше, вместо того чтобы так рисковать, Кёко задрала голову и увидала пятнистую сову, глазеющую на неё с ветки жёлтыми глазами. Кёко расценила это как приглашение – и отличную идею. Из-за зарослей ежевики, колючих и занесённых снегом, всё равно толком было ничего не разглядеть, кроме разве что длинных горбатых теней с огненными языками костра. Зато с верхушки дерева, на которую Кёко забралась за считаные секунды, ухватившись за ветку и потеснив сову, вид открывался дивный – сразу на всю поляну.

Сапожки пришлось оставить в снегу, утеплённую зимнюю накидку – тоже, чтобы не зацепилась и не порвалась. Кёко карабкалась медленно и осторожно, вонзала ногти в заиндевевшую кору, чтобы не соскользнуть, и старалась не издавать ни звука. Сосновые иголки кололись сквозь кимоно, но зато прекрасно прятали. Она притаилась там, на ветке, опустившись на неё животом и вытянувшись, как слишком большая снежная кошка, и незаметно свесила голову, наблюдая.

«Ох, и вправду десять!»

И сидят все возле огня: кто на брёвнах, кто на расстеленных циновках, сбившись в кровожадную, пьяную и гогочущую стаю.

Кимоно у всех многослойные и пёстрые, несочетаемых цветов и фасонов, с выцветшими узорами, с монами домов, которых и вовсе давно не существует – вымерли, обеднели или растворились в домах чужих. Сложенные на коленях катаны в половину раза длиннее вместо положенного, похожие на копья, а причёски странные и дикие: выбритые лбы, петли волос, закрученные над плечами, пучки, у некоторых сразу по четыре на один затылок… Но куда диковиннее были лица, вернее, морды – сплошь звериные! Кёко заметила осла с огромной железной серьгой в ухе, рядом с ним – чешуйчатого крокодила… Напротив, ковыряя тростинкой в зубах под маской, сидел толстенный тигр, а струны бивы пытал худощавый кашляющий енот. Может, Кёко и не так уж много ёкаев за свою жизнь видела, но зато много видела людей, которые были и того хуже. Потому она даже в темноте легко различила их. Никакие то были не демоны, а лишь те, кто им уподоблялся, как пытался уподобиться самураям давно исключённый из их числа ронин.

Это были плачевно известные хатамото-якко в животных масках.

Кёко свесилась с ветки ещё чуть ниже и наконец нашла среди них того, ради кого сюда пришла: чёрный лис с острыми стреловидными ушами сидел под сенью деревьев на высоком пне и забивал табаком кисэру. В своём белом хаори он почти сливался со снегом, но сними он его, то в чёрном кимоно слился бы с ночью. Незаметный, проворный как раз потому, что ловко умудрялся сочетать в одежде и то и другое. Кёко бы похвалила его смекалку, если бы так сильно не злилась.

«Кисэру… Это же кисэру Странника!»

Лакированная трубка с костяным мундштуком, источавшая знакомый горько-травяной запах и молочно-белый дым, вьющийся колечками.

Чёрный лис – вернее, разбойник в его маске – сделал затяжку, цокнул языком, пробуя на вкус, а затем поперхнулся, крякнул и швырнул кисэру в сугроб.

– Фу, ну и мерзость! Надеюсь, тут есть что-то повкуснее.

«Короб Странника!»

Не иначе как именно в него так абсолютно безнравственно и небрежно разбойник запустил свою руку по локоть, отодвинув крышку с того, что Кёко в темноте поначалу приняла за ещё один пень.

– Эй, а там чего покрепче в этой коробочке нет? – спросил у него тигр, икая после глотка из пузатой фляги, которой с ним поделился друг-енот, наконец-то оставивший биву в покое. – У нас тут уже заканчивается. – И он красноречиво потряс в воздухе флягой, на дне которой, по-видимому, булькали последние капли. – Мы без доброго саке замёрзнем к утру, а бежать среди ночи – это ты удумал! Сам-то наверняка напарился, отогрелся в том хондзине, ишь, Странник великий!

– Вам тоже отогреться ничего не мешало. Я предупреждал, что выдвигаться поздно будем, – ответил разбойник-лис. – Просто кому-то было интереснее купеческих дочерей на тракте ловить.

– Зато мы повеселились и поживились как следует. – Тигр поиграл золотыми перстнями на пальцах, которые на них едва налезали. – А ты только коробку у какого-то торговца надыбал. Так и собираешься с ней таскаться? Вытащи нужное да брось, иначе она сильно замедлит тебя в пути, а значит, и нас тоже.

– Кстати, о «нас»… – Лис проговорил это почти по слогам, облокотился о короб локтем и вскинул маску на свет, будто намеренно позволил Кёко хорошенько рассмотреть его, остроносого и покрытого такой же позолотой, как на хаори. – Я не планировал долгосрочных знакомств. Мне понравилось наше времяпрепровождение в Киото, но не более того. Спасибо, что составили компанию и помогли разжиться вот этим, – он похлопал ладонью по уголку короба, окованному металлом, – но, как я и говорил, дальше у меня своя дорога.

Несколько хатамото-якко переглянулись.

– Вообще-то ты ничего нам до этого не говорил.

– Ой, запамятовал, видимо. Ну, тогда, значит, говорю сейчас: следующим у меня по плану идет…

Дзинь-дзинь!

Кёко рефлекторно вскинула одну руку к плечу, чуть не свалившись с ветки, и зажала тоненькие крылышки