Между тем у сиуаи центричность является персональным достижением. Круг последователей – это достижение, результат проявленной щедрости, лидерство – это достижение, и если ключевой бигмен терпит крах, то, по сути, распадается вся структура. Полагаю, что большинство антропологов, проявляющих интерес к «перераспределительным экономикам», уже относят к данной категории народы северо-западного побережья, однако наделение подобным статусом сиуаи по меньшей мере спровоцировало бы разногласия. Это подразумевает, что политическая организация отношений реципрокности по умолчанию признается решающим шагом. Реципрокность, основанная на ранге родства, приобретает особый характер там, где она задается «службой» и политическим группированием и где становится sui generis [своеобразной – лат.] в силу обязательств, определяемых обычаем. Этот особый характер реципрокности можно в практических соображениях назвать вождеским перераспределением (chiefly redistribution).

Стоит отметить еще одно отличие экономик с вождеским перераспределением – отличие в центричности. Как демонстрирует ряд этнографических примеров, поток благ, направляющихся как в руки власть имущих, так и в обратном направлении, преимущественно не является чем-то единым. Подданные по отдельности и по разным поводам передают вождю разные вещи, и таким же порядком получают блага от него. Происходят также масштабные поступления ресурсов и их щедрая раздача (например, во время обрядов, проводимых вождем), однако основной поток благ, перемещающихся между вождем и людьми, разделен на отдельные мелкие транзакции: в одном случае вождь получает подарок, в другом он помогает кому-то и т. д. Таким образом, за исключением особых случаев, вождь постоянно оперирует незначительными ресурсами, и это – обычная ситуация для небольших вождеств островов Тихого океана (таких как Моала (Sahlins, 1962) и, судя по всему, Тикопия), а также, вероятно, и для скотоводческих вождеств в целом. Однако вожди могут гордиться массовыми накоплениями ресурсов и более или менее массовой их раздачей, а порой – и особенно большими запасами, полученными путем давления на население. В этом случае оказание почестей или принцип noblesse oblige уже не столь значимы. А если еще и социальный масштаб вождеского перераспределения (как это происходит в крупных, рассредоточенных и сегментированных политиях) отличается экстенсивным характером, то его масштаб центричности приближается к классическим «складским» экономикам (magazine economies) Древнего мира[179].

Этнографические материалы, демонстрирующие связи между рангом и реципрокностью, представлены в приложении B (см. отрывки из работ Дэвида Мало в разделе Б.4.2 и Уильяма Бартрама в разделе Б.5.2 о «складских» экономиках разного масштаба.)

РЕЦИПРОКНОСТЬ И БЛАГОСОСТОЯНИЕ

Согласно представлениям юкагиров, человек, владеющий провизией, должен делиться с тем, у кого ее нет (Иохельсон, 2005 (1926): 88).

Обычай делиться и делить поровну, легко понять, если учесть, что речь идет о группе, где каждый время от времени может оказаться в тяжелом положении. Поэтому скорее нужда, а не достаток делает людей такими щедрыми: благодаря этому все могут избежать голода. Тот, кто нуждается сегодня, получает помощь от того, кто может попасть в нужду завтра (Эванс-Причард, 1965 (1940): 78).

Один из ключевых моментов предшествующих рассуждений о ранге и реципрокности состоит в следующем: ранговые различия или попытки их продвижения, как правило, приводят к тому, что генерализованный обмен выводится за рамки обычая делиться с другими. К такому же результату могут привести и различия в благосостоянии участников обмена, зачастую так или иначе связанные с ранговыми различиями.

Если я беден, а мой товарищ богат, то в наших отношениях появляются определенные ограничения в вопросе накоплений— по меньшей мере если мы хотим надолго оставаться товарищами или хотя бы поддерживать знакомство. Эти ограничения в особенности касаются более благополучных – ибо richesse oblige [богатство обязывает – франц.].

Иными словами, учитывая определенные социальные узы между участниками обмена, имущественные различия заставляют их совершать более альтруистичную (генерализованную) транзакцию, чем та, что была бы уместной в ином случае. Различие в благосостоянии – или в способности его пополнять – обычно снижает социабельную составляющую сбалансированной сделки. Когда в обмене достигается баланс, сторона, которая не может себе позволить его поддерживать, жертвует в пользу стороны, которая в этом не нуждается. Следовательно, чем больше разрыв в благосостоянии, тем больше богатые оказывают бедным демонстративную помощь для поддержания уровня социабельности. Продолжая рассуждение в том же духе, можно утверждать, что склонность к генерализованному обмену усиливается, если экономический разрыв выражается в переизбытке и недостатке традиционных нужд, в особенности благ первой необходимости. Обратим внимание на то, как делятся едой те, у кого она есть, с теми, у кого ее нет. Один и тот же человек может требовать возмещение за скальпы дятла, но не пожалеть милостыню для голодающего – брата! – даже если это незнакомец.

«Брат» – это важный момент. Проявления щедрости в условиях нужды и нехватки понятны и функциональны там, «где всякий время от времени сталкивается с трудностями». Но наиболее понятны и вероятны они там, где доминируют родственные сообщества и родственная мораль. Тот факт, что сочетание дефицита и дифференцированного накопления может выступать общим организационным принципом для отдельных экономик, не является секретом для Экономической Науки. Однако таким обществам не приходится вести упорную борьбу за ограниченные и нестабильные средства к существованию, как, например, нуэрам, и они не сталкиваются с трудностями сообществ, основанных на родстве. Именно в подобных случаях накопление вызывающих зависть богатств становится дисфункциональным. И если обладатели таких богатств отказываются играть по правилам, можно попытаться заставить их расстаться с нажитым:

Бушмен готов пойти на всё, чтобы не вызывать ревность у соплеменников, поэтому немногочисленные вещи, которыми владеют бушмены, в их группах постоянно переходят из рук в руки. Никто не станет держать при себе особенно надежный нож слишком долго, даже если в этом предмете имеется насущная потребность, поскольку ему станут завидовать. Мужчины из его группы станут шептаться у него за спиной, пока он точит лезвие: «Гляньте-ка, он восхищается своим ножом, тогда как у нас ничего нет». Вскоре кто-нибудь попросит у него нож, ведь каждому хочется такой иметь, и он его отдаст. Культура бушменов требует делиться друг с другом, и не бывает так, чтобы бушмен не поделился вещами, едой или водой с другими людьми своего круга, поскольку без жесткой кооперации им не выжить в условиях голода и засух, поджидающих их в пустыне Калахари (Thomas, 1959: 22).

Когда бедность может доходить до предельного уровня, как в случае собирателей, таких как бушмены, импульс делиться лучше всего возвести в ранг закона. Формальным условием в данном случае выступает ситуация, когда отдельные домохозяйства хронически не способны удовлетворять свои потребности. Эти риски нехватки продовольствия можно нивелировать, если раздел ресурсов устанавливается в качестве непрерывного процесса в пределах локального сообщества. Полагаю, что именно так лучше всего интерпретировать табу, запрещающие охотникам съедать добытую ими дичь, либо предписание (не столь