нос. А я уже даже вспомнил трогательную историю нашего с ним соперничества за прекрасную светлую. Все куда прозаичнее.

— Рафаил, твой единственный сын? Сэм ведь стер ему память, и бросил к людям его умирать, это ты уже знаешь?

Демон молча кивнул, снова разливая им виски.

— Как это не пошло звучит, но тут я вам благодарен. Особенно тебе, мой почти родственничек, — и он подмигнул удивленному Клавдию. — Кстати, долг красен платежом и ты теперь ничего мне не должен. Расспроси свою старшую на досуге, сама все расскажет, наверное, если захочет.

Инквизиторы переглянулись. Преисподняя лишь поймет их, этих демонов.

— Между прочим… — Авва продолжил, закусывая кубиком сыра и зажмурившись от удовольствия, — а отчего вы уверены в надежности казематов своих? Их не Сэмушка ли сам укреплял и не очень давно перестраивал? Я бы на вашем месте не был таким самоуверенным, честное слово.

Ладон не стал терять времени, тут же нажав кнопку экстренной связи с охраной особенной зоны. В ответ прозвучало молчание.

Переглянувшись, сиятельные подскочили и ринулись к двери.

— Куда вы, родимые? — прозвучало им в спину. — Или думаете поймать величайшего демона? Не за хвост, я надеюсь? Нет? Вы меня обнадежили.

Авва встал медленно, прихватил со стола свою бездонную бутылку и открыл личный портал.

Клавдий с Ладном молчали, на него глядя.

— Вы бы своих «невозмездных» предупредили, ребятки. Он же явно свалил по их душу. Я, короче, пошел. Моя черная радость тоже ему насолила немножко, припрячу ее понадежнее, а вы уж поймайте прохвоста. Цем-цем, дорогие, до скорого, не хулиганьте.

И тут же исчез. Зачем приходил?

Четверти часа Ладону хватило, чтобы сделать еще несколько неприятных открытий: Каперисов дома уже просто не было, и ждавший их Фил теперь тоже метался по миру в поисках резко пропавших друзей.

На звонки иносвязи они категорически не отвечали, а техникой построения порталов, точно ориентированных на биообъект владела одна только Венди.

Ди, белобрысая и неугомонная вечная девочка. Ладон помнил ее маленьким и несчастным ребенком: огромные, фиолетовые глаза на худеньком чумазом личике, грязный колтун вместо волос и хронический голод. Он нашел ее по наводке главного Инквизитора, приказавшего древнему не возвращаться без этих детей. Он и не возвращался, год, два, три, десять. Пока они оба: малышка Ди и ее верный дружочек, замкнутый и осторожный звереныш, похожий на темную тень, перестали быть просто напуганными детенышами, став вполне полноценными молодыми аланами. Все эти годы они были рядом, служили, работали, двигались неустанно, как им всем казалось — вперед.

А теперь получалось, что вся их команда была лишь инструментом для достижения личных целей фанатика, одержимого совершенно не оригинальной для мира под Солнцем идеей захвата всей власти единолично. Арсенал Инвквизитора, личный, весьма эффективный. Каждый из них должен был выполнять свою роль, и судьба всех оперативников после была незавидна.

Но самое удивительное оказалось вдруг в том, что дракон его не осуждал. Когда ты живешь столько лет, цели жизненные как-то теряются, растворяясь в бесконечном потоке мутных частностей. Скучно становится древнему. Чувства все притупляются, привязанности так и вовсе теряют всякий смысл.

Он и сам был таким еще очень недавно, старался не думать о завтрашнем дне, погружаясь в работу, не оглядываясь, впопыхах, на бегу, пока… одна невозможная женщина не оказалась с ним рядом, разом все изменив. Маргарита.

Секунду подумав, Ладон одним жестом набрал ее номер. Молчание, ставшее даже привычным, теперь невозможно тревожило, но покинуть сейчас свой пост координатора поисков пары Каперисов он не мог, вся информация поступала к нему напрямую, и малейшее промедление с помощью могло стоить им жизни, обоим, в этом Ладон даже не сомневался. Величайший из инквизиторов уже развоплотил лидера светлых, и даже Авва дрогнул вдруг, уходя, дракон это заметил отчетливо.

Просто сидеть и бездействовать было невыносимо, Клавдий куда-то унесся, а на столе оставалась та самая папка, так поразившая содержимым величайшего и Темнейшего.

Ладон медленно взял ее все еще сомневаясь в необходимости изучения, с недавних пор простой принцип жизни: «Меньше знаешь — спишь крепче», вдруг стал ему близок и мил. Вздохнул, открывая, и замер. Группой «ВВ» их называли в самые стародавние времена, когда Лер и Ди еще были детьми, Клавший щеголял роскошною шевелюрой, их с Ге старший Антоний гонял диких свиней по темным европейским лесам и пил крепкий бренди. Он и забыл как-то об этом.

Настало время припомнить все это, и еще очень многое…

* * *

Уже сделав первый шаг из портала, демон понял: он опоздал окончательно.

Было ли у предводителя Тьмы то самое сердце, о котором красноречиво толкуют веками светлые и людишки, так слепо им вторящие? Наверное, — не было.

Теперь уже — точно.

Потому, что сейчас его сердце лежало, пульсируя, на полированной глади стола, в черной комнате черного дома, вывороченное из рассеченной практически надвое черной груди самой черной из женщин.

Кровь, пульсируя вязким фонтаном покидала бессмертную неотвратимо. Все вокруг уже было в крови, отчего-то не черной, кричаще, ошеломительно-алой.

Одного только взгляда на Эрис ему было достаточно, чтобы лишний раз убедиться: Самаэль знал свое дело отлично, — это тело не возродить, развоплощение необратимо.

Демон заставил себя сделать шаг и осторожно взять ее черную руку, практически мертвую, холодную, больше похожую на сухую ветвь мертвого дерева. Но твердые пальцы вдруг сжались и Эрис открыла глаза.

— Не дождалась, — говорить в таком виде и состоянии могли лишь бессмертные, да и то только древние.

— Я могу для тебя что-то сделать? — голос демона прозвучал совершенно спокойно, а в душе бушевала кошмарная буря.

Никогда еще еще этот бессмертный не был так сокрушительно зол. Каждая клеточка его вечного существования горела немыслимой, выжигающей яростью. Всё пламя Преисподней было в сравнении с чувствами вечного просто костром. По венам ползли зловещие алые языки страшного черного гнева. Чернота его взгляда горела теперь ярким адовым жаром.

— Я люблю тебя. И вернусь. Только помни всегда мое имя. Ради тебя, — я вернусь.

Совершенно неправильно, противоестественно даже звучали слова о любви, адресованные жесточайшему демону, не знающему светлых чувств, никогда никого не любившему.

Он на своем веку повидал очень многое: вся низость падения, все грехи и пороки разумных существ великому Аваддону были известны не понаслышке.

А теперь этому наводящему ужас чудовищу было больно безумно. До слез, до крика, до полной потери контроля над сущностью.

Так вот оно, что такое: — любовь. Когда женщина твоя умирает, глядя на твои муки с улыбкой, когда пальцы ледяной тонкой руки гладят тебя в утешение, и хочется следом