— Стой! — рявкнул Мальцев. — Стой, сволочь!

С катера раздалась запоздалая стрельба. Кто-то спрыгнул с борта в воду.

Маленькая фигурка упала. Попыталась встать и опять рухнула.

— Генрих! — отчаянный женский крик. — Генрих, помоги!

Женщина приподнялась, зовя на помощь:

— Я ранена, помоги!

И Генрих помог.

Рослая фигура вновь вскинула руку. Выстрел.

Женщина упала ничком.

Двое побежали в разные стороны.

Я всегда стараюсь в бою держать голову холодной. Да хоть бы и не в бою. Но тут злоба захлестнула меня. Этот урод без всякой жалости убил свою женщину, самого близкого себе человека! Это как? Это укладывается в голове⁈

В моей — нет. А вот у этого скота — легко.

Мне хотелось догнать его и порвать на части. Вот так, разодрать на хрен, чтобы ни духа, ни памяти не осталось на Земле от этой твари. Но я ж отлично сознавал, что живу не хотелками, а долгом, присягой, выполнением поставленных задач. И я вскинул ППШ, ловя прицелом ноги бегущего.

Фигура была очень плохо, очень размыто видна на фоне леса, а с баркаса вразброд, с ожесточением палили. Я не на шутку подумал, что эти хреновы стрелки-радисты могут сейчас меня зацепить — но что ж делать, такова жизнь.

Я ударил короткой очередью. Зараза!

Промазал.

Кто-то из моих открыл огонь. Видимо, лупили по второму, по Батищеву. И в ответ огрызнулась очередь — из МП-40.

А мой «подшефный» все так же мелькал почти неуловимой тенью в темноте, что делалось критичным. Шмыгни он в лес — и не найти. И убить его я тоже не мог.

Я сделал вдох-выдох, прижал приклад к плечу плотнее. Прицел в темноте — штука относительная, но я уж постарался.

Краткая очередь. Три патрона. Тень бросило вниз и вправо.

Есть! Я бросился туда.

Тень превратилась в раненого, ползущего со стоном, волоча перебитую ногу.

— Тебе вторую ногу прострелить? — спросил я таким голосом, что у подонка враз исчез всякий запал к сопротивлению.

— Сдаюсь, — прохрипел он. — Все, сдаюсь!

— Жить значит, захотел? Понятно. А баба твоя жить не хотела, да? Ты так решил за нее. А я сейчас за тебя решу! Мне лично совсем неохота, чтобы ты жил, небо коптил. Лучше вон, в море на корм рыбам. Все больше толку для матушки-Земли. А?

— Ваша воля глумиться над пленным, — с благородной слезой молвил фольксдойче. По-русски, кстати, без малейшего акцента и диалекта. Как нормальный житель русского мегаполиса.

— Моя воля — душу твою поганую отправить на свидание с сатанинским отродьем, — спокойно сказал я. — Но не могу.

Сзади послышались торопливые шаги. Я обернулся. Спешил один из моих парней, старшина Коноваленко.

— Товарищ майор, как вы тут?

— В норме. Второго взяли?

— Без сучка и задоринки. То есть без единой царапины.

Я даже немного удивился:

— Ловко! Ну, молодцы. Потерь нет?

— Нет. На судне вроде задело кого-то. Не знаю, насколько. А этого вы подстрелили?

— Да. Слушай, старшина. Ты извини, придется тебе, как подчиненному. Такая уж твоя доля. Сделай ему перевязку. Я даже прикасаться к нему не хочу.

— Не вопрос, товарищ майор. Сделаем. Я ж фельдшер в прошлом.

— Вот как! Что ж медицину оставил?

— Да вот так жизнь повернулась. Но не жалею.

— Тогда действуй тем более. А я проконтролирую. Такую сволочь без присмотра нельзя оставлять. Федюкин где?

— Где-то тут был… Товарищ лейтенант!

Тот вмиг предстал.

— Что там у вас? — спросил я. — Взяли, обыскали?

— Так точно. То есть взяли, но еще не обыскали. Работаем.

— Давайте.

Здесь все как-то быстро закрутилось, засуетилось. Москвичи, попрыгавшие с катера, выбрались на берег, насквозь промокшие, трясясь от холода.

— Ре… ребята… — дрожа, как лист на ветру, проклацал зубами один, — у в-вас медик есть?..

— Есть, — сказал я суховато. — А у вас на борту, что, нет?

— Н-нет…

— Как же вы готовились к боевой операции? — я не упустил случая воткнуть шпильку столичным снобам.

— Д-да вот… вот так как-то… — пролязгал он.

— Сейчас, товарищ майор, — откликнулся Коноваленко. — Этого я обработал, сейчас гляну. Тяжело ранены?

— Н-нет… — бедолага-москвич трясся все сильней, холод пробирал его до костей. — Од-дному ру… руку задело, а т-товарищу полковнику бе… бедро по к-касательной… Но п-по-потеря крови существенная…

— Наручники надень этому, — кивнул я на задержанного. — Иди, окажи помощь нашим. Федюкина ко мне!

И я распорядился взять Вальдманна под контроль, а сам отправился говорить с Батищевым.

Осветив его рожу фонариком, я убедился в ее приемлемом сходстве со словесным портретом, сделанным со слов Доллара.

— Ну вот, граждане чекисты, — недовольно бормотнул Батищев, жмурясь от яркого луча, — нельзя ли поделикатнее? Победили — так победили, радуйтесь. Но без этого пролетарского хамства. Между прочим, как профессионал, готов признать вашу качественную работу. Но и от вас требую ответного уважения.

— Для будущего покойника вы слишком много болтаете, — заметил я. — Не по делу.

— Ха, — нагловато ухмыльнулся он, — можно подумать, что вы бессмертные?

— У нас впереди жизнь. — сказал я. — А у вас прозябание в камере. Ненадолго. А потом… Ну, конечно, я не трибунал. Решений не выношу. Но предугадать нетрудно.

Он пустился в словоблудие, но я не слушал. Подумал, что он такой самоуверенный и наглый потому, что надеется перевербоваться. И это не лишено оснований. Если его включат в радиоигру — хотя бы с теми же самыми Тавриным и Шиловой, а может, и в какую-то иную — то он вполне сможет выторговать себе сколько-то лет жизни. Может, и немало.

— Ладно, хватит, — прервал я его. — Приберегите красноречие для официальных допросов.

Мы начали обыск и досмотр вещей, не исключая и труп женщины. Ни у нее, ни у Вальдманна никаких документов при себе не оказалось, что вполне объяснимо — аусвайсы Третьего рейха у американцев и англичан восторгов не вызывали. Хотя, конечно, при необходимости наши вчерашние союзники умели закрывать на это глаза.

Я хотел было спросить — как звали покойницу? Но потом мысленно махнул рукой. Мне и без того тошно было от этих гадов, приходилось через «не могу» общаться с ними. Чем меньше разговоров, тем лучше.

У Батищева с документами все оказалось в порядке. Удостоверение личности офицера. Военно-воздушных сил, естественно. В рюкзаке — множество тетрадей, блокнотов. Рукописи, исписанные шифром, со множеством разного рода схем.

— Это… — слабым голосом произнес московский полковник, — не иначе структура разных наших организаций. В зашифрованном виде. Наверняка гриф «совершенно секретно». Да, за это наградили бы знатно. В материальном отношении.

Надо отдать должное в полковнику — при касательном, но болезненном ранении его трясло, знобило от потери крови, но он считал своим долгом допросить