Человек остановился у брезента, руку тянет.

Борис из темноты вырос — будто из снега родился. Одно движение, короткое, точное. Человек осел, крикнуть не успел. Борис подхватил его, прижал к стене, чтоб не грохнулся.

Сердце у Максима бухнуло и затихло. Глянул на Бориса.

— Чисто, — шепнул тот.

Максим кивнул, не спросил ничего. Потом спросит.

Мила в ухе — два коротких вдоха и голос:

— Внутри что-то не так. Гриценко орёт. Понял, что связи нет. Резерв ищут.

Максим заторопился:

— Уходим.

Николай хотел сказать что-то, но сглотнул.

Отошли от бочек, брезент обратно накрыли, как было. Максим забрал кусачки, проверил мешок с ящиком.

* * *

Уже вдоль стены отходили — из ворот ангара человек вылетел. Тот, в тёмной куртке. Гриценко.

Шёл быстро, глазами шарил, в рацию матерился — а рация молчит. За ним двое охраны. Свет из ангара снизу лицо резал, и Максим разглядел его чётко. Тот самый взгляд — у людей, привыкших забирать не своё.

Гриценко остановился, голову задрал, будто антенну взглядом искал.

У Максима внутри всё сжалось: сейчас бы закончить. Один выстрел — и всё. Простое, почти сладкое желание. Тоже ловушка.

Максим глянул на Бориса. Тот уже ствол держал, взглядом спрашивал.

Николай замер, готовый стрелять.

Максим руку поднял, остановил. Увидел рядом с воротами старый столб, от него провода к прожектору. Семён бы оценил. Сейчас свет вырубить — и Гриценко контроль потеряет.

Максим бросил короткий провод с зацепом, что на такой случай носил. Зацеп сел на клемму, искра чиркнула — прожектор мигнул и погас. Двор на секунду потемнел. И этой секунды хватило.

Борис выстрелил. Не в голову, не киношно. В плечо ближнему охраннику. Тот рухнул, башкой об бетон приложился и заорал.

Гриценко дёрнулся, присел, за оружие потянулся.

Николай рванулся было, но Максим увидел: второй охранник ствол вскинул и давай в темноту молотить очередями — куда попало.

Сейчас любая перестрелка — и они сами станут мишенью. А задача не та.

Максим вцепился Николаю в рукав, рванул:

— Уходим! — жёстко так. — Огонь больше сделает.

Николай спорить хотел. И тут рядом щёлкнуло. И воздух запах так, как пахнет перед большой бедой.

Максим понял: задержка на бочках сработала. Время кончилось.

Отступили вдоль стены, нырнули в тень между корпусами. Сзади крики, мат, команды. Гриценко орал, людей в линию собирал, и в голосе его было то, что Максим всю жизнь искал. Страх. Страх потерять контроль.

Через несколько секунд — первый хлопок. Потом второй. Потом глухой удар, и свет из ангара стал рыжим, будто внутри солнце взошло.

Огонь пошёл.

* * *

Дорога обратно была другой. Пламя за спиной подсвечивало небо, тени плясали на стенах, и город казался живым — хотя жизни в нём не было давно. Ветер принёс запах горелой солярки, и Максим почувствовал, как холод на лице ослаб: где-то далеко горело тепло.

Мила в ухе заговорила быстро, сбивчиво — на неё не похоже:

— Мечутся… Связи нет… В эфир орут. Кто-то про бочки орёт, кто-то про антенну. Гриценко как резаный… Технику пытаются вытащить, а их дымом слепит…

Максим был серьёзен. Радости не было. Было одно: чтоб это всё кончилось.

Николай шёл молча, только пальцы сжимал иногда — будто проверял, свои ли руки.

Борис двигался ровно, как на выходе. На лице — усталость.

У дома их Семён уже ждал у чёрного хода. Дверь открыл сразу, без вопросов, первым делом на мешок глянул.

— Принесли? — спросил.

Максим кивнул, отдал ящик:

— Усилитель их. Разберёшь, может, сгодится.

Семён взял мешок, как инструмент, который наконец-то нашёлся.

В подъезде пахло гарью и лекарством. Варя встретила на площадке, глазами пересчитала.

— Живые, — сказала и отвернулась сразу, будто так и надо, будто повезло, а по-другому и быть не могло.

Максим зашёл на кухню. Мила сидела там же, глаза от экрана красные.

— Основной кулак? — спросил Максим.

Мила подняла голову:

— По эфиру паника. Резервная сеть слабая. Похоже, отложат основной удар. Им теперь горючку искать, связь чинить, планировать. Темп потеряли.

Максим сел на табуретку. Спина впервые за сутки позволила себе опереться.

Сверху шаги. Варя привела Анну. Та шла медленно, глаза пустые, руки в рукава. Екатерина под локоть держала.

Анна увидела Максима, остановилась.

— Это он? — тихо спросила. Максим понял: она про Гриценко, хоть имени не назвала.

— Теперь ему не до нас, — ответил Максим. — У него там своё горит.

Анна кивнула. В лице мелькнуло что-то похожее на облегчение — и пропало.

— Серёжа бы… — начала она и осеклась. Слова оборвались, как провод под кусачками.

Варя положила руку ей на плечо. Молча.

Максим не стал договаривать. Серёжа умер. Это факт, который никакой инженерией не исправить. Можно только жить дальше. И не предавать.

Там, далеко, над промзоной, небо всё ещё светилось рыжим. Огонь жрал чужой запас, чужую уверенность, чужой «порядок».

Николай подошёл к окну, глянул:

— Теперь они злые придут.

Максим покачал головой:

— Голодные придут. И с дырой в управлении. Злость дисциплиной лечат. А голод и бардак — временем. Время теперь наше.

Он встал, прошёлся по кухне, будто узлы в голове перебирал:

— Завтра делаем ещё одно. Пока они там разбираются, Нам нужно продолжать делать из дома крепость, которую быстро не возьмёшь.

Семён прищурился, посмотрел на него:

— Дом выдержит?

Максим оглядел стены. Трещины. Окна в плёнке. Людей, уставших так, что усталость стала второй кожей.

— Дом выдержит, — сказал он, — пока мы друг друга поддерживаем. А там видно будет.

Мила сняла наушники, потерла уши — которые будто болели от мира.

— Эфир пустеет, — сказала она. — Там тушат и собирают.

Максим кивнул.

Повисла пауза. В ней было всё, что книгу к финалу тянет. Город, который больше ничего не обещает. Люди, научившиеся жить среди железа и холода. Потери, которые не восстановить. И решения, которые закрывают будущее.

Максим вышел на лестницу, поднялся этажом выше, остановился у окна. Видно было край города. А там, за домами — другой мир. Снег. Лес. Дорога.

В голове опять схема: рубежи. Точки. Узлы. Каждый рубеж по одному берут. И за каждый своя цена.

Повернулся и пошёл вниз. Варя ждала у двери, будто знала, что вернётся.

— Решил? — спросила.

Максим посмотрел ей в глаза:

— Решил. Живём. А где следующий рубеж ставить — сами выберем.