не бывало дальше, в то время как толстушка, осмысливая то, что с ней произошло, осталась лежать на месте.

«Тик-так, так сходят с ума… Тик-так, так сходят с ума…» – с еще большей уверенностью протикали Романову в лицо круглые часы.

Романов предпринял еще одну попытку успокоиться. Он трижды подряд повторил, что никто никого здесь не убивал, никто никому вен не перерезывал, а значит, паниковать, по большому счету, причин нет. Однако вместо успокоения пришла тревога из-за того, что большинство из тех, кому не перерезывали вен, перед смертью, должно быть, говорили себе то же самое.

В двенадцать часов из угла в угол прокатилась новая холодная волна странного и страшного звука. Романов закрыл глаза, заткнул уши и втянул живот. Когда в комнате стало тихо, приоткрыл веки и с испугавшим себя безразличием подумал о том, что в следующий раз он этого точно не переживет.

Часы согласились: «Так-так…» и тут же, как бы предлагая посчитать, сколько ему – арестанту, приговоренному к казни, – осталось мучиться ожиданием смерти, передвинули длинную стрелку еще на одно деление вперед.

– Меньше шести часов осталось мучиться, – сказал Романов, наливаясь ненавистью ко всему, что приближало его конец. – Меньше шести!

Он в ярости вскочил со стула. Схватив за спинку, хотел грохнуть его об стену так, чтобы дом рухнул вместе с часами, но вспомнил, что ножки стула прикручены к бетонному полу стальными болтами, и разжал руку.

Так прошло еще три часа. Все это время Романов проявлял бурную активность: ходил от стены к стене – пять шагов вперед, пять шагов назад, пять шагов влево, пять вправо; прыгал, пытаясь сорвать часы, ругался и ругал заперших его в сортире «шутов» последними словами. Потом сел на стул и все оставшееся время молча смотрел себе под ноги, пытаясь представить, что случится с ним в тот момент, когда стрелки, словно показывая направление, куда после казни отправится его тело, куда душа, выстроятся в линию: короткая – вертикально вниз, длинная – вертикально вверх.

«Завтра утром, – думал он, – мое тело найдут у вокзала, где меня видели в последний раз, и отвезут в морг. Врач-патологоанатом поставит диагноз – нечто вроде внезапной смерти – и выдаст соответствующую справку. Родственники, конечно, не поверят, но скандал поднимать не станут – скандалов им хватает и без меня. Они тихо-мирно свезут меня на кладбище для всех, похоронят, как всех, а потом, помянув и похмелившись, благополучно забудут. Навсегда».

У Романова от этих мыслей опять заныло сердце. Пытаясь унять боль, он положил правую руку на грудь и вынул левой рукой из кармана коробочку с таблетками. Положил одну таблетку в рот и запил водой из крана.

Около шести в комнате опять появился страшный и странный звук. Вогнав Романова в ступор, он прокатился от стены до стены три раза, после чего внезапно замер и, словно испугавшись скрипа приоткрывшейся двери, исчез.

Дверь со стуком распахнулась настежь. Подул сквозняк, и на пороге под звуки траурного марша появилась торжественная процессия, состоящая из четырех человек в масках.

Во главе процессии шагал палач в белом балахоне. Высоко и медленно, в такт музыке поднимая ноги, он как бесценную реликвию нес на вытянутых руках подушечку из красного бархата, на которой, к немому ужасу Романова, лежал медицинский скальпель.

За палачом, скорбно опустив головы, один за другим следовали – и тоже в такт музыке – люди в масках обезьяны, совы, медведя. Дойдя до окна, они синхронно повернулись на девяносто градусов и встали лицом к лицу с Романовым.

Траурный марш умолк.

Человек в маске совы вышел из строя. Поднял к глазам лист бумаги с текстом и принялся неторопливо зачитывать приговор высшего суда.

Закончив, спросил Романова: не желает ли он помолиться перед смертью.

– Этого не может быть, – еле шевеля губами, прошептал Романов. – Никто никого до этого не убивал… мы сами… от болезней…

Сова согласно кивнула: дескать, так оно и есть, вы сами, – и приказала палачу приступать к исполнению своих священных обязанностей.

Сердце Романова, подобно крупной рыбе, предпринявшей последнюю попытку вырваться из душившего ее садка, забилось в груди.

«Этого не может быть! – мысленно повторял он, судорожными движениями освобождая горло от воротника рубашки. – Меня не могут убить! Здесь никто никого не убивает! Никто… Никого…»

Молча передав подушечку со скальпелем обезьяне, палач подошел к раковине. С видом священнодействующего жреца открыл один кран, другой, подставил ладонь под струю воды, пробуя, не слишком ли она горяча для будущего мертвеца, и, обернувшись, попросил подать повязку.

«Это какое-то недоразумение! Меня не могут убить… Я ни в чем не виноват… Я хочу жить!»

Получив черную повязку из рук человека в маске медведя, встал за спиной Романова. Приложил к его глазам и, крепко стянув, завязал на затылке концы в тугой узел.

«Как же так… Никого же раньше не убивали… как же так…»

Палач приказал подсудимому встать.

С повязкой на глазах, Романов медленно поднялся на ноги.

«Этого не может быть… этого не может быть!.. Я не умру… Я не могу умереть!»

Палач взял его за локоть. Подвел к раковине и еще раз попробовал льющуюся из крана воду. Оставшись довольным температурой, сунул руку Романова под струю и после небольшой паузы произнес, точно выстрелил дуплетом:

– Скальпель!

Сердце Романова забилось еще сильней. Ноги подкосились, в ушах зашумело так, что не было слышно собственных мыслей, а голова набухла от нестерпимой боли.

«Этого не может быть… не может быть… не может…»

– Именем справедливости! – торжественным голосом провозгласила сова.

На секунду в комнате воцарилась мертвая тишина. И в эту секунду – длинную, дрожащую от напряжения – Романов почувствовал, как до его согретого теплой водой запястья коснулось острое лезвие. В голове что-то вспыхнуло, и он потерял сознание.

Несмотря на то что повязка была снята с глаз, Романов почти ничего не видел – нависавшие над ним человеческие фигуры то расплывались в тумане, то покрывались бесчисленным множеством кишащих в воздухе черных точек. Он хотел привстать, чтобы отогнать их, но ни поднять рук, ни даже пошевелить ими не мог.

– Что у него, как думаешь? – раздался чей-то глухой тихий голос. – Инфаркт?

– Думаю, инсульт, – ответил другой голос, такой же глухой и тихий.

– А мне кажется, инфаркт.

– Нет, только не инфаркт.

– Поспорим?

– А что, давай. Сколько?

– По сотне!

– Идет.

Романов услышал хлопок ладоней. Закрыл глаза и погрузился в густой туман.

Часть вторая. Театр

Почувствовав тупую боль в боку от удара о землю, Романов пришел в