Когда я выложил перед ней японские фломастеры, она затаила дыхание.

Двадцать четыре цвета. Прозрачный пенал. Гора Фудзи на вставке.

Но настоящий шок случился, когда я взял лист бумаги и за пару минут набросал несколько голов в стиле манга. Большие глаза, чёткие линии, минимум штрихов — и лицо живое.

Ленка смотрела молча. Потом перевела взгляд на меня. Потом снова на листок.

— Откуда ты это умеешь?

— Долгая история.

— Ты всегда так говоришь.

Я пожал плечами.

В «той» жизни я увлекся рисованием поздно — когда уже незачем было торопиться. Сначала это была просто борьба с надвигающимся отуплением и попытка убить лишнее время. Потом затянуло. Освоил графические редакторы, научился делать наброски, которые скармливал нейросетям для генерации кадров.

Мы с внучкой Анечкой каждое воскресенье делали свои мультфильмы. Про принцесс и единорогов, про космических рыцарей, про девочку, которая умела разговаривать с морем. Я отвечал за визуальный ряд и логику, она — за сценарии. Ей было семь лет, и её сценарии были жуткой отсебятиной. Я никогда не правил.

Потом она выросла. Стала программистом. Специализация — 4D-визуализация, рекламные технологии: сложный код, математические модели, рендеринг в реальном времени, о котором в 85-м году не мечтали даже в закрытых НИИ. Её картинки жили в пространстве, реагировали на движение, дышали.

Иногда я думал: может, всё началось с тех воскресений. С принцесс на экране. С деда, который рисовал плохо, но с удовольствием.

Я встряхнул головой. Сейчас — не то время для этих мыслей.

— Смотри, — я протянул Ленке один из фломастеров. — Вот база. Глаза строятся так: сначала окружность, потом радужка — большая, почти до верхнего века. Блик — маленький, в правом верхнем углу. Реснички сверху — жирные, снизу — лёгкие. Попробуй.

Она взяла фломастер осторожно, как что-то хрупкое. Наклонилась над листом.

Первая попытка вышла кривовато — один глаз больше другого, блик не там. Она поморщилась.

— Ещё раз, — сказал я. — Не торопись. Рука должна идти уверенно, даже если линия не та. Неуверенная линия всегда хуже неточной.

Она попробовала ещё раз. Лучше.

Ещё — совсем хорошо.

— О, — выдохнула она тихо. Сама себе, не мне.

— Я же видел, что ты в тетрадках постоянно что-то черкаешь, — сказал я. — Вот тебе инструмент. А дальше — карты в руки. Платья, украшения, скафандры, хоть крылья. Что хочешь.

По тому, как она вцепилась в бумагу — я понял, что попал в точку. Не в подарок. В неё саму. В то, что она давно хотела делать, но не знала, с чего начать.

Чтобы не тратить чистые листы, я сунул ей альбом младшего брата — тот всё равно калякал там только танки. Сам сел за английский учебник.

Пока она рисовала, я читал — или делал вид, что читаю.

На самом деле смотрел в текст и думал про Анечку. Про то, как странно устроено время. Я учу эту девчонку рисовать то, что станет мейнстримом только через тридцать лет. Используя опыт, который получил в попытках сохранить рассудок на старости лет. А здесь, в огромной стране на краю мира, казавшейся мне далёким прошлым, всё было так реально: пахло бабушкиными пирожками и чуть — духами «Пуазон» от Ленки. За окном — конец марта, во дворе орут воробьи.

Моя последняя любовь , внучка, ещё не родилась. Там ей было двадцать пять. Здесь её нет — нигде.

А мать моего первенца — та, с которой я встречусь через пять лет, в девяностом, когда приду на первый курс экономического после армии, — она сейчас живёт в Крыму. Ей пятнадцать. Она пока даже не знает, что однажды поедет в Хабаровск на студенческую практику. И что там её будет ждать высокий парень со второго года обучения, которого тоже ещё как бы нет — потому что этот парень сейчас сидит в этой комнате, встречается с другой девочкой и думает совсем о другом.

И её отец, мой первенец, появится только через семь лет. А появится ли?

Это и был самый страшный вопрос.

Если я сейчас сверну с той дороги — пойду не в армию, учится не в экономический, а в мед, не в Хабаровске, анапирмер в Москве — мы с ней просто не пересечемся. Никогда. И Анечки не будет. И тех воскресений не будет. И тех мультфильмов про принцесс.

От этой мысли холодело внутри..

Но тут же подкатывало и другое: а если я пойду той же дорогой — я же прихожу к ней уже другим. Я знаю наперёд всё, что с нами случится: рождение сына, переезды, работу, 98-й год, крики по ночам, отъезд. Я буду любить её — да. Но буду ли любить вслепую? Как в первый раз? Или всегда буду знать?

Я не успел додумать. Потому что за окном также орали воробьи, в комнате пахло бабушкиными пирожками и духами «Пуазон» от Ленки, а сама Ленка сидела в метре от меня, склонившись над альбомом, и была — здесь. Настоящая. Живая. С тёплыми губами, которые я ещё не целовал.

Эта — точно была. В отличие от тех двоих, которых, может быть, теперь и не будет никогда.

Глухая тоска подкатила снизу, из живота. Я встал и пошёл на кухню — готовить чай. Просто чтобы двигаться.

Бабушка ещё не вернулась, но на столе высилась гора её фирменных пирожков — с рисом, яйцом и луком. Она всегда готовила с запасом. На случай, если придут. Всегда приходили.

Пока возился с чайником, зазвонил телефон.

— Игорь Геннадьевич? — раздался официальный голос.

— Да, — ответил я машинально.

И сразу прикусил язык.

По нынешнему возрасту так отвечать рановато. В Израиле — там вообще никто по имени-отчеству не называл, там всё проще, по имени и без церемоний. А здесь — семнадцать лет, школьник, и «Геннадьевич» как-то само вырвалось. Старая память.

— Поступила заявка на работу, — продолжил голос. — Вы оставляли данные. Нужно принести справку о здоровье и прийти с родителями по адресу: Шевченко, восемнадцать.

Поблагодарил, положил трубку.

Шевченко, восемнадцать. Клуб СКА. Армейцы.

Значит, всё-таки дядя Сергей нашёл мне место. Говорил — найду, и нашёл. Слово держит. Это хорошо. Это правильный задел. Армейский клуб — это что-то новое. А именно новое мне сейчас и нужно.

Я вернулся в комнату с чаем и пирожками.

Ленка рисовала. Не просто