ЛН: Песни его вы слышали? Стихи читали?

НИ: Никогда.

ЛН: Вернёмся к «Гостю»: когда ваш герой приглашает этих простолюдинов к себе в дом, хозяин за что-то бьёт сына. У Борхеса этого нет. Как-то это объяснялось?

НИ: Никак не объяснялось, мне кажется. Это штатная ситуация: они каждый день дерутся, и появляется Гость, который с помощью слова Божьего их просветляет и просвещает.

ЛН: Вашему герою как-то снится, что ему омывают ноги в хлеву. Это, казалось бы, такой, глубоко евангельский образ. То есть, ваш герой отчасти мнит себя Богом?

НИ: Гость, вероятно, видит, что девочка влюблена в него, и такое вот минутное обожествление себя у него связано также, как мы потом увидим, с чувством к ней.

ЛН: А чувство ответное у него есть?

НИ: Я думаю, что есть, потому что для меня подобное соитие без чувства было бы невозможно.

ЛН: Но вы говорите: «Имя… Я даже не помню её имени…»

НИ: Дело в том, что он видит её многократно, но как человек «не отсюда», не знает ни имён тех, кому он благодетельствует, ни её имени. То есть здесь он себя упрекает: как же так, чувства у меня к ней были, а я даже не знаю её имени.

ЛН: А служанка из-за этого же самого чувства берёт его фотографию, когда роется в его вещах?

НИ: Да.

ЛН: Вы размышляли о том, почему нельзя подъезжать к дому галопом? Почему это так странно воспринимается простолюдинами?

НИ: Это, по-моему, из Борхеса.

Я думаю, что это символично. Жизнь как бы врывается и пугает их. Они такие заскорузлые люди…

ЛН: На лошади вы сами скакали?

НИ: Когда была рысь и скачки, это делал каскадёр, а когда спокойная езда – я. Никогда не сидел на лошади до того, и потом не садился, поэтому осваивал лошадь на съёмках. Я любил свою лошадку и пытался всё время ездить потихонечку.

ЛН: Там есть потрясающе живописный момент, по-моему, уже после вашей связи с героиней. В дверном проёме стоит отец, агнец на руках, на заднем плане обнажённая девушка. Это просто была попытка воссоздать иконоподобную сцену? В чём задумка?

НИ: Я не знаю. Но для меня, уже как для зрителя, это просто некая благодарность Гостю, некая пастораль.

ЛН: Почему в последний день жизни Гостя они смеются при вашем появлении? Это не оттого, что их переполняет счастье – они насмешничают.

НИ: Это неудивительно, потому что они глубоко убеждены, будто этот миссионер – назовём так Гостя – божество.

ЛН: Для них?

НИ: Для них, конечно, для этих тёмных людей. Он – божество. И вдруг божество согрешило. Это же невозможно.

ЛН: А ваш персонаж предвидел свой конец? Когда он читает последний отрывок, он берёт книгу и так смотрит на них, будто он уже всё понимает.

НИ: Да, все, кто видел фильм, говорят, что даже с самого начала он предвидит свой конец. То есть не совсем с начала, а с того момента, когда уезжает хозяин.

ЛН: А вы это играли?

НИ: Это сыграть невозможно, я вам скажу, как актёр. Я играл действие.

ЛН: Это интересный вопрос по ремеслу. Вы играете действие, но мысли вашего героя и его переживания вы при этом ведь тоже играете?

НИ: Я могу играть внутренний монолог – не играть, а произносить внутренний монолог, действуя и играя, но это уже из тонкостей системы Станиславского, я не хочу сейчас останавливаться на этом.

ЛН: Есть сцена, которую я совершенно не понимаю – когда ваш персонаж рассматривает вышитых птиц в шикарной ванной. Это как-то связано с его попытками вспомнить названия птиц? Что это за сцена?

НИ: Здесь я ничего не играл, я просто ходил послушно перед этой ширмой. Да, мне кажется, что это опять же связано с его любовью к птицам, с его нездешностью. Последний раз он выходит и смотрит на небо…

ЛН: Фильм поразительно озвучен, в частности, вами. У вас очень близкое дыхание – вы как будто всё время прямо в микрофон говорите. Кайдановский так просил?

НИ: Александр Леонидович очень любил человеческое дыхание. Несколько раз он мне даже помогал, у меня не всегда получалось, как дышать. Он иногда помогал мне, дышал сам.

ЛН: То есть, вы вдвоём стояли перед микрофоном, он дышал, а вы говорили?

НИ: Да, иногда.

Я вам покажу обязательно автограф Кайдановского. Он не терпел нелогичности, буквально как чтец. Я в юности занимался художественным словом у народного артиста Владимира Андреевича Ларионова. Владимир Андреевич тоже не терпел в чтении художественного произведения какой-либо нелогичности. И Александр Леонидович всё время следил за модуляциями голоса. Приведу пример: «Голос вверх пошёл при вопросе. Разве это так?» И в то же время он следил за тем, чтобы голос где-то, там, где надо, к точке, опускался. Я вам покажу автограф – он мне на одном евангельском тексте показал стрелками, как надо произносить.

ЛН: Он говорил про нетерпение нелогичности?

НИ: Нет, никогда не говорил.

ЛН: А как вы это поняли?

НИ: Ну, прежде всего, из его увлечения Борхесом. Потому что Борхес очень логичный писатель.

ЛН: Но при этом он не объяснял все сцены, не пытался актёров в свою логичную систему вогнать?

НИ: Никогда. Это изумительный актёрский режиссёр. Он так подбирал актёров… Товстоногов сказал: «Семьдесят процентов успеха спектакля – это подбор актёров». У Кайдановского это, наверно, было девяносто процентов. Он просто нас подобрал и давал каждому возможность проявиться. И мы проявились в этом фильме.

ЛН: Вы сказали, что он очень любил дыхание. Расскажите, пожалуйста, подробнее.

НИ: Вы знаете, Александр Леонидович не терпел голого текста, текста без модуляций голоса, без дыхания, без жизни, без выражения, попросту говоря. Он любил жизнь, везде, даже на съёмках, даже при озвучании.

ЛН: Там есть очень интересные звуки, фоновые, после того как вы благословили простолюдинов. Вы помните? Что это?

НИ: Помню, но не знаю. Когда я это увидел в фильме, я понял, что это правильно, но как к этому пришёл Александр Леонидович, мне неизвестно.

ЛН: Самый финал фильма – показана резко дёргающаяся птица…

НИ: Да, показан щегол. Мне кажется, это некоторая ирония режиссёра. Может быть, этот Гость превратился в щегла, это его вторая жизнь. Горькая ирония.

ЛН: Почему горькая?

НИ: Потому что его распяли на кресте, он принял мученический венец. Поэтому горькая.

ЛН: Если резюмировать, о чём, по-вашему, этот фильм?

НИ: Если резюмировать, то этот фильм об очень