Цифры — в гроссбухе. Гвоздь — по уровню. Знамя — на стене. Порядок. Красота — через порядок.

Я стоял и смотрел. Кабинет — маленький, тесный, с потрескавшимся потолком и скрипучим полом. Но — на стене: Знамя, статья, грамота. На столе — блокнот, карандаш, Люсин чайник. В углу — портфель Крюкова (оставил, как обычно). На вешалке — ватник Антонины (заходила утром, забыла — как обычно).

Мой кабинет. Мой колхоз. Моё Знамя.

Второе. За два года — второе. Первое — в семьдесят девятом, за сто двенадцать процентов при засухе. Второе — в восьмидесятом, за сто восемь при повышенном встречном. Каждый раз — тяжелее. Каждый раз — ставки выше. И — каждый раз — Знамя на стене, как подтверждение: не случайность, не везение, не «один раз получилось». Система.

Но — Знамя притягивало внимание. Как магнит — железо, как свет — мотыльков. Статья Птицына — привлекла Хрящева. Первое Знамя — привлекло обком. Второе — привлечёт… кого? Область? Москву? Или — тех же Хрящева и Фетисова, но — с новыми инструментами?

Быть лучшим — дорого. Я знал это с октября семьдесят девятого, с первого встречного плана. Знал — и шёл. Потому что альтернатива — не быть лучшим — стоила дороже.

Зинаида Фёдоровна — вышла. Люся — принесла чай. Я — остался. Один. Со Знаменем, статьёй, грамотой и блокнотом.

За окном — декабрь. Деревня — в снегу, в дымах, в тишине. Коровник — белые стены за забором. Поля — под снегом, спящие. Школа — Валентинина, с огородом и кочегаром, который не пьёт. Клуб — Мишкин, с усилителем, который почти готов. Дома — жёлтые окна, тёплые, живые.

Знамя — на стене. Символ. Не результат — символ результата. Бархатная метафора, за которой — тридцать центнеров, двести коров, тысяча сто двадцать рублей бонуса, сорок два двора с подсобными, двенадцать пацанов с паяльниками, один тракторист с фиолетовыми стихами (нет — это Катя, не тракторист, хотя тракторист тоже — умеет тихо петь).

Знамя — на стене. И — впереди — восемьдесят первый. Новые масштабы. Новые задачи.

Но об этом — потом.

Сейчас — декабрь. Сейчас — Знамя. Сейчас — красиво.

Глава 23

Усилитель заработал в субботу — четырнадцатого декабря, в три часа дня, в клубе деревни Рассветово, при двенадцати свидетелях в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет и одной Таисии Ивановне, которая стояла у сцены и крестилась — не потому что верующая, а потому что нервничала.

Мишка — за столом, на котором стояло нечто. Нечто — деревянная коробка (Василий Степанович выпилил по Мишкиному чертежу), из которой торчали провода, тумблер и регулятор громкости. Внутри — плата с транзисторами, конденсаторами, резисторами — та самая, которую Мишка паял полгода: каждый вечер, каждый выходной, по схеме из журнала «Радио», с терпением, которого я не ожидал от подростка, не умеющего терпеливо чистить картошку.

Два динамика — по углам зала. Самодельные: диффузоры из списанных телефонных мембран (Попов достал, за яблоки), корпуса — фанерные (опять Василий Степанович). Микрофон — из телефонного капсюля, вмонтированного в алюминиевый стаканчик (Генка Сальников — идея и исполнение; Генка, как выяснилось, был гением конструирования из подручных материалов).

Провода от усилителя к динамикам тянулись по стенам, закреплённые гвоздиками (Таисия Ивановна закрепляла лично, стоя на стуле, в шляпке и с молотком — зрелище, достойное кинохроники).

Двенадцать пацанов стояли полукругом. Генка — справа от Мишки, держал схему на всякий случай. Остальные — кто у динамиков, кто у розетки, остальные — просто стояли и волновались. Полгода работы. Три неудачные платы (первые две фонили так, что Таисия Ивановна прибегала: «Мишенька, что гудит⁈ Пожар⁈»). Четыре сгоревших транзистора. Двести паек. И — вот.

Мишка — сидел за столом. Руки на коробке. Лицо — сосредоточенное. Шестнадцать лет — исполнилось в ноябре, тихо: торт Валентины, подарок от меня (набор радиодеталей, достанный через Артура из московского магазина «Электроника» — Мишка открыл коробку и замолчал на десять секунд, что для него было эквивалентом рыдания от счастья).

— Ну что, — сказал Мишка. Обвёл кружок взглядом. — Готовы?

Двенадцать голов кивнули. Генка показал большой палец.

Мишка щёлкнул тумблером.

Тишина. Секунда. Из динамиков — лёгкое шипение. Мишка подкрутил регулятор. Шипение ушло. Чистая тишина.

— Генка. Микрофон.

Генка подал алюминиевый стаканчик. Мишка поднёс ко рту.

— Раз-два-три. Проверка.

И — голос. По всему залу. Чисто, громко, без искажений. «Раз-два-три, проверка» — из двух динамиков, с лёгким эхом от стен, но — внятно, чётко, как в настоящем радиоузле.

Секунда тишины. Потом — рёв. Двенадцать пацанов заорали — как орут болельщики на стадионе, как орут подростки, когда что-то наконец получилось. Полгода — и вот. Работает.

Таисия Ивановна перестала креститься. Подошла к микрофону. Взяла у Мишки. Подула (все дуют в микрофон — зачем, никто не знает).

— Внимание, внимание! Радиоузел клуба деревни Рассветово — работает! Ура, товарищи!

Пацаны — ещё один рёв. Таисия Ивановна прослезилась.

— Мишенька, — сказала она. — Ты — гений.

Мишка покраснел. Впервые на моей памяти. Не от стыда — от «Мишенька» при двенадцати пацанах. Но стерпел — привилегия завклубом, которая давала помещение и закрывала глаза на канифольный дым.

Генка — тихо:

— Мишк, работает.

— Работает, — подтвердил Мишка. И улыбнулся — не мне, не Таисии Ивановне. Генке. Другу, который полгода сидел рядом и ни разу не сказал «может, бросим?». Улыбнулся — как соратнику после победы.

Я стоял у двери — зашёл тихо, без объявления. Смотрел. На Мишку за столом, с микрофоном. На усилитель в деревянной коробке. На динамики — фанерные, кривоватые. На Генку с большим пальцем. На Таисию Ивановну, которая вытирала глаза.

Мишка поднял голову. Увидел меня. И — вот оно.

— Бать, — сказал он. Через весь зал. В микрофон — и голос, усиленный его собственным усилителем, разнёсся по клубу. — Бать, смотри. Работает.

«Бать, смотри, что я сделал.» Не «отстань». Не «не лезь». «Бать, смотри.» Приглашение. Доверие. То самое, которое подростки не дают, а если дают — дороже любого Знамени.

— Вижу, Мишка. Вижу.

Мишке — шестнадцать. И я видел, как формируется человек.

Лидер. Двенадцать пацанов слушали его — не из страха, а из уважения. Потому что Мишка знал: как паять, как читать схему, как объяснить двенадцатилетнему, что такое «общий эмиттер», — так, чтобы понял. Командовал — через компетенцию, не через силу.

Инженер. Руки — точные. Мышление