Разговор вышел коротким и деловым. Выяснилось, что при доме имеется запирающийся склад в задней пристройке, где купцы держат товар, и что место в нём сдаётся отдельно, помесячно либо посуточно. Я взял склад сразу, не торгуясь, потому что таскать кузнечный инструмент по лестницам и держать его под кроватью было бы глупостью, а после хотел взять четыре комнаты. Алекс, услышав про оплату, немедленно заявил, что при деньгах и за себя платит сам, и потребовал комнату отдельную, где никто не станет дышать на его склянки; спорить я не стал, поскольку человек имел на это полное право и, судя по всему, давно этого хотел. Ульфу досталась своя комната, Торну своя, а для себя я снял ту, что на двоих, и, называя её смотрителю, поймал внутри приятное волнение, от которого сам себе улыбнулся. Смотритель выдал ключи на кожаных шнурках, вписал нас всех в книгу, переспросив имена дважды, и потом добрых пять минут растолковывал здешние порядки, из которых главным было то, что он состоит в самых коротких отношениях с квартальным и с ночным караулом, что список постояльцев подаётся каждое утро и что всякое происшествие под его крышей он почитает за личное себе оскорбление. Я заверил его, что мы люди тихие и никаких хлопот от нас не будет.

Мы поднялись на второй этаж, и в коридоре, освещённом одной масляной лампой на стене, все на минуту задержались, разбирая ключи и переговариваясь о том, кто где живет. Торн подождал, пока Ульф протиснется мимо, и подошёл ко мне ближе.

— Слушай, — сказал он негромко, глядя в стену чуть выше моего плеча. — Ты за меня платишь всю дорогу. И на заставе платил, и за лошадей, и теперь вот за комнату. С меня не убудет. Всё сочту и отдам, до последнего медяка, как только на ноги встану окончательно.

Он говорил ровно, но я видел, чего ему это стоит, потому что мужчина, привыкший всю жизнь зарабатывать руками, никогда не научится спокойно принимать чужое. Краем глаза я поймал взгляд Эйры, стоявшей у нашей двери с ключом в ладони; она явно волновалась о своём, о сегодняшней ночи и о том, что комната у нас одна, и всё же смотрела сейчас на Торна и понимала не хуже меня что он чувствует.

— Иди-ка сюда, — сказал я и тронул его за локоть.

Торн пошёл за мной к дальнему концу коридора, оглядываясь и явно не понимая, чего мне от него понадобилось.

— Так, — сказал я, останавливаясь у окна. — Слушай меня внимательно и до конца. Ты полез в ту каверну не по своей прихоти и не за своим золотом. Ты полез за общим делом, потому что мы были одной командой. И сейчас мы одна команда. Руку ты потерял там же и по той же причине. Я не имею права оставить это как есть.

Я достал кошель, отсчитал двадцать золотых и протянул ему на раскрытой ладони.

— Вот. Этого хватит человеку на полную жизнь, ты сам понимаешь, деньги немалые. Понадобится ещё — скажешь, и разговора не будет.

Торн замер. В коридоре было полутемно, и всё же я видел, как блестит у него испарина на лбу, оставшаяся от дороги и недолеченной хвори, а еще как по лицу одно за другим проходят выражения, ни одно из которых не успевает задержаться: недоумение, потом удивление, потом что-то похожее на злость, потом растерянность.

— Не надо, — сказал он наконец. — Это твои деньги. Мне их никто не платил.

— Я плачу, — сказал ему, и сказал так, чтобы он услышал в этом не любезность. — Эйре я заплатил за её работу. Ульфу заплатил. А ты руки лишился. Бери и не спорь со мной.

Он дёрнулся, чтобы взять, и остановился, потому что потянулся той рукой, которой у него больше не было. Обрубок в повязке качнулся и повис, и Торн замер снова, глядя на него сверху вниз.

Я вдруг заметил, что в коридоре стало тихо. Разговоры у дверей оборвались, все стояли и смотрели на нас в полумраке — Эйра с ключом, Ульф дальше, Алекс, придерживавший короб коленом. Торн обернулся, увидел это, и я понял, что теперь ему стыдно вдвойне. Но он всё-таки кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Возьму.

Он взял монеты левой рукой, неловко зажав их в горсти, и ссыпал в карман. Постоял, глядя в пол. Видно было, что хочет сказать ещё что-то, но слова не идут.

— Я с тобой, — выговорил он через паузу. — Можешь на меня рассчитывать, северянин.

— Я знаю, — сказал ему.

Хлопнул его по левому плечу, придержал ладонь на мгновение и повёл обратно по коридору. Разговоры возобновились сами собой, будто их и не прерывали, Ульф загремел ключом, Алекс что-то буркнул про сквозняк и лестницу, и все начали расходиться.

Я отпер свою дверь, после того как Эйра открыла ее ключом, и вошёл. Девушка шагнула следом, неуверенно, задержавшись на входе.

Комната стоила своих денег, и это чувствовалось с порога. Внизу, в Подоле, за место в общей комнате брали, надо думать, медяков пять или того меньше, а здесь за сутки просили сорок, и за эти сорок постоялец получал широкую кровать с настоящим тюфяком и шерстяным одеялом, крепкий стол под окном с двумя табуретами, сундук для вещей у стены и полку с оловянным кувшином. В углу стояла деревянная лохань, окованная обручами, рядом на низкой скамье ждали свёрнутые полотна и глиняная плошка с мылом. Пол вымыт и застелен у кровати плетёной циновкой, окно закрывали ставни изнутри, а на столе и на полке уже горели две лампы — их запалили заранее, ожидая постояльцев. Пахло смолой от нового дерева и чуть-чуть дымом от фитилей.

Я прошёл вглубь, поставил свой мешок у сундука и обернулся. Эйра улыбалась, но глаза отводила в сторону.

— Ты не против, что я так сразу много на себя взял? — спросил я.

Она не ответила сразу. Постояла, глядя на циновку, потом мотнула головой, отрицательно, будто слова у неё застряли в горле и наружу вышло лишь движение. Потом всё-таки улыбнулась шире. Дышала она чаще обычного.

— Тогда я сейчас выйду, — сказал я. — Чтоб ты могла переодеться и снять с себя всю эту дорогу. Потом позовёшь, и я тоже… мне тоже надо бы.

— Ладно, — сказала Эйра.

И повисла та неловкость, от которой делается