Просто кузнец? — Он чуть приподнял письмо. — Печать на этой бумаге дорогая. Такие письма пишут ради человека, которого хотят провести через ворота и посадить в добрый дом прежде, чем он успеет запылить сапоги. Здесь между строк почти кричат, чтобы тебя приняли с почётом.

— Чужие свершения каждый меряет собственным аршином, — сказал я. — На острове мою работу оценили по-своему. В столице её увидят другими глазами. Я надеюсь, что здешняя мера окажется справедливой.

Караульный прищурился.

— Молод ты для мастера, которому открывают двери подобными письмами.

Я выдержал его взгляд. Внутри оставалось спокойно, и это спокойствие удивляло меня самого. Ещё несколько лет назад столичный караул, королевская печать и предписание явиться в какой-то Серый Дом заставили бы продумывать десятки путей отхода. Теперь передо мной стоял уставший человек, исправно выполнявший свою работу, а за моей спиной ждали те, кого я привёл сюда по собственной воле. Страху здесь попросту не находилось места.

— Привилегий я не прошу, — ответил я. — Пусть за меня скажет дело. Мастерство видно у наковальни, и бумага ему веса не прибавит.

Мужчина несколько мгновений смотрел мне в лицо, затем опустил глаза к письму и снова проверил печать. После этого его внимание перешло к спутникам.

— Все ремесленные?

— Все, — подтвердил я.

Он указал подбородком на Алекса.

— Ты?

— Алхимик и лекарь энергетических каналов, — ответил тот. — Обучался при Башне Целителей Духа на Иль-Ферро.

Караульный задержал на нём взгляд, оценивая короб за спиной и въевшиеся в пальцы пятна реагентов, затем повернулся к Эйре.

— А ты?

— Кузнец, — произнесла она.

Одного слова хватило. Руки Эйры говорили о ремесле яснее любой грамоты, и караульный, заметив шрамы от искр возле пальцев, коротко кивнул. Потом настал черёд Ульфа.

— Молотобоец, — гордо объявил великан. — Ульф бьёт туда, куда мастер показывает. Очень хорошо бьёт.

— Верю, — сухо сказал мужчина, оглядывая его плечи.

Пых высунулся из-за шеи Ульфа и внимательно посмотрел на караульного блестящими глазами. Тот слегка нахмурился, однако спрашивать о зверьке видно передумал и обратился к Торну. Пепельноволосый стоял прямо, удерживая перевязанную руку у живота. В факельном свете белая ткань выглядела особенно ярко.

— Ты кто по ремеслу?

Торн промолчал. Его взгляд встретился с моим, и по лицу на одно мгновение прошла досада, направленная внутрь себя. Караульный ждал. Очередь за нами снова зашумела, кто-то громко выругался, возница беспокойно шевельнулся на облучке, а Торн опустил глаза к обрубку правой кисти, скрытому под повязкой. Я понял причину задержки. Всю жизнь он отвечал на такой вопрос одним словом и верил, что молот определяет его место среди людей. Теперь прежний ответ застревал в горле, поскольку сам Торн ещё не знал, кем станет после утраты руки.

— Я помогаю ему, — произнёс он наконец и кивнул в мою сторону.

Караульный проследил за движением, снова посмотрел на повязку и слегка сузил глаза.

— В чем помогаешь?

— Во всем, — ответил Торн.

В его голосе прозвучала твёрдость, и я почувствовал облегчение. Караульный тоже, кажется, услышал в нём достаточно, потому что вернул взгляд к грамоте и сложил оба листа вместе.

— Ладно. В город войдёте этой ночью, — сказал он. — Сначала доберётесь до Постоялого Ряда и найдёте жильё. Завтра после первого боя Часов явитесь в Серый Дом, вход со стороны Круглой площади, там покажете эти бумаги дознавателю. Если проверка пройдёт благополучно, получите гостевой лист на три дня. За этот срок подадите прошение о дальнейшем пребывании, а порядок вам растолкуют писцы. До визита в Серый Дом оружием в городе пользоваться запрещается. Силу Ци держите внутри каналов. Столичная стража к уличным техникам относится сурово.

Я принял бумаги и спрятал их в футляр.

— Благодарю. Мы исполним всё в указанный срок.

Караульный махнул помощнику, и тот поднял поперечную балку, после чего главный повернулся к нашему вознице.

— Для тебя порядок отдельный. Повозку разгрузишь, переночуешь и утром покинешь город через те же ворота. К вечерней смене твоё лицо будут знать здесь и у квартальных. Просрочишь выезд — заплатишь штраф, а лошадей поставят на казённый двор до разбирательства.

Возница снял шапку и почтительно склонил голову.

— Порядки знаю, господин караульный. Мне только выспаться в гостевом дворе да коней напоить. С первым утренним светом тронусь обратно.

— Тогда езжай.

Он отступил с дороги. Возница щёлкнул языком, лошади натянули постромки, и повозка медленно двинулась к воротам. Ульф посадил Пыха за пазуху и пошёл рядом с задним колесом. Торн позволил Эйре помочь ему подняться на борт, Алекс занял место возле лошади, а я некоторое время шагал возле облучка, чувствуя спиной взгляд караульного. Каменный свод сомкнулся над головой, факельный свет заскользил по железным полосам створок, колёса загрохотали по булыжнику, и на короткое время нас окружило эхо надвратного прохода.

За внутренней решёткой дорога пошла вниз, вливаясь в широкую улицу предместья. Мы пересекли последнюю линию караула, повозка выехала из-под свода, и каждый из нас почти одновременно выдохнул, словно до этой минуты всё ещё удерживал воздух в груди.

Глава 2

Улица, в которую влилась дорога от ворот, оказалась настолько широкой, что по ней свободно расходились две гружёные телеги, и всё же в этот поздний час двигаться по ней было труднее, чем по узкой тропе в горах. Ночь здесь ничего не остановила. Соль-Арк жил своей нижней жизнью с той же энергией, с которой Ферро-Акудо жил дневной, разве что здешняя энергия имела иную природу, вязкую и тяжёлую, будто воздух над этой мостовой успел настояться на дыме, кислой сырости каналов и запахе людей, которым негде мыться. Возница вёл лошадей шагом, стараясь держаться середины, где булыжник был выше и меньше стояло воды, а мы шли рядом с повозкой, и я скоро понял, что идти пешком здесь надёжнее, потому что дорогу то и дело перебегали, пересекали, перегораживали.

Свет давали редкие смоляные факелы в железных держателях у трактирных дверей и жаровни разносчиков, поэтому улица жила в постоянном мельтешении рыжих пятен и длинных чёрных теней, которые вытягивались, ломались на стенах и снова стягивались к земле. Из ближней таверны с вывеской в виде подковы вырвался хохот, следом за ним вылетел человек, проехался спиной по мокрым камням и остался лежать, посмеиваясь и глядя в небо, а из дверей высунулся кто-то в переднике, прокричал ему пару слов о завтрашнем