— Так. — По звуку было слышно, как Ася развернулась на ступеньке. — Значит, в брюках и кофте я тебе не гожусь.

— Годишься. Ты мне во всем годишься. — Сема сказал это без запинки, и запнулась в итоге Ася: ответа у нее не нашлось. — Просто я подумал. Праздник же.

Снова пауза, короче первой.

— Ладно, — сказала Ася совсем другим голосом, будто соглашалась на невыгодную сделку. — Но раз наряжаться, то наряжаться по полной. В старом платье я туда не пойду. Понял?

— Понял, — сказал Сема, осознав намек. По голосу было слышно, что он улыбается во весь рот.

— И нечего лыбиться!

Утром Сема вошел в кабинет деловым шагом, но тут же смутился и потупил взгляд.

— Петр Алексеевич, мне нужны деньги, — сказал он. — За следующий месяц авансом можно?

— Не переживай, мой друг, — Я открыл ящик и отсчитал ему сумму, от которой у него дрогнула бровь. — Считай это премией за уже почти год безупречной работы. И Асе скажи, чтобы в следующий раз сама приходила. То, что она не получает зарплату, не значит, что я ей не дам, если попросит.

— Нет, Петр Алексеевич, неправильно это, — прогудел Сема. — Одно дело, если она чисто для себя что-то захочет, а тут я даже сам ее попросил в платье быть, так что и покупать его мне.

— Справедливо, — немного подумав, кивнул я. — Претензия снимается. Иди, говори моднице, что у нее появился бюджет.

Вернулись они к вечеру с большой коробкой, перевязанной лентой, и с маленьким свертком поверх нее.

* * *

Суббота выдалась ясная и звонкая. Торговлю мы свернули к полудню, повесив на дверь табличку, и с этого часа Лавка жила предпраздничной жизнью. Из кухни тянуло тестом и рыбным духом.

Сема поставил опару еще затемно, до завтрака, и теперь колдовал над начинкой: вязигу он перебрал, замочил по всем маминым правилам и то и дело пробовал ее на зуб с лицом дегустатора при императорском дворе. Тесто он месил голыми руками до локтя в муке, и месил так, что стол под ним поскрипывал.

— Ты его месишь или допрашиваешь? — спросила Ася, заглянув на кухню за кипятком.

— Тесто ленивых рук не прощает, — отозвался Сема, не сбиваясь с ритма.

Хоня сидел на пороге кухни и вел учет каждому его проходу от стола к печи, поворачивая голову с ровным тихим стрекотом. Когда пирог встал в печь и по дому пополз дух, от которого хотелось отложить любые дела, Хоня перебрался к печной дверце и застыл возле нее караульным: горячее его латунные бока не пугало.

Ася сидела в библиотеке у окна с ловцом снов. Колечко из ивовой лозы было уже сплетено и оплетено, оставалась сердцевина, и пальцы ее ходили в ниточной паутине так быстро, что за ними было не уследить. Нить она взяла серебристую почти незаметную, и время от времени подносила плетение к глазам, проверяя узлы на просвет. В середину, в последний перекрест, она вплела сушеный лист лунного шалфея из своего сада и затянула так, что лист замер в нитях, как в раме.

— Минимум на год хватит, — сказала она, поймав мой взгляд. — Если дом не сгорит.

— Типун тебе, — крикнул Сема из кухни.

Пообедав, я заперся в мастерской. Пластина была почти готова: латунь легла в размер с первого раза, контур распределения я развел накануне, оставалась гравировка питающей дорожки по кромке.

Дорожку я вел гравером по разметке. Можно было и пером Чернильницы, но я дал себе обещание не пользоваться ей, если можно обойтись без нее или не было особых обстоятельств. Лунная Чернильница была невероятным инструментом, в разы упрощавшим работу, но такое упрощение было чревато потерей навыка в других техниках.

Не то, чтобы я был каким-то консервативным дедом, отметающим инновации. Скорее я просто хотел охватить артефакторику, настолько чудесное творение этого мира, максимально полно. И в будущем хотел, когда появиться место и ресурсы, попробовать освоить и штамповку, и травление, и любые другие техники, о каких узнаю, так что сосредотачиваться на использовании Чернильницы мне не хотелось просто потому что тогда терялось огромное число не менее интересных, хотя и не таких эффективных, методов.

Работа была приятная: латунь шла под гравером податливо, и контур на глазах смыкался в кольцо. Замысел был простой: пластина забирает жар там, где его лишку, и отдает там, где недостает. Пирогам у Лары больше не гореть с одного края.

Снизу, ближе к углу, я выгравировал мелко уже без вплетения магических контуров: «Ларе. Мастерская на Тихом канале. С днем рождения». Надписи почти не будет видно, но суть была и не в том, чтобы на нее все пялились.

К шести дом стоял на ушах. Сема, в новой рубахе, в третий раз перекладывал пирог в корзине и в третий раз оставался недоволен.

— Не наклоняй, — сказал он Асе, потянувшейся помочь, неожиданно сурово и резко для него, что уже многое говорило о том, насколько он нервничал. — Он помнется.

Рецепт, переписанный печатными буквами на плотном листе, он свернул трубкой и перевязал бечевкой, а потом, подумав, переложил из корзины во внутренний карман: так надежнее.

Я стоял перед зеркалом в прихожей и поправлял галстук. Костюм я взял темно-серый, галстук в честь праздника взял поярче, светло-синий, в желтую полоску, на носу сидели идеально подошедкие в цвет недавно купленные очки в синей оправе.

Наверху стукнула дверь. По лестнице простучали каблуки, непривычно легко для нашего дома, и в зал спустилась Ася.

Платье было темно-зеленое, глубокого елового тона, короче тех, что она носила, и спина в нем была открыта до лопаток. Волосы она подняла и заколола, шею оставила свободной, и на вороте, у самого плеча, я разглядел знакомый кругляш маячка, приколотый так, что он сходил за украшение. Ася прошла до середины зала, остановилась и посмотрела на нас с вызовом, как на комиссию.

Сема в этот момент наливал воду из графина. Он не пролил ни капли, он просто перестал наливать. Стоял с графином, наклоненным над стаканом, вода в горлышке замерла у самого края, и сам он замер весь, от сапог до бровей.

— Ну? — сказала Ася.

— Ага, — сказал Сема.

— Что «ага»?

— Все, — честно сказал Сема.

Ася