позволил себе жест: положил ладонь на спинку ее стула, но все-таки не на ее плечо.

— Обыск, — сказал я. — Что нашли?

— Ничего! — Она почти выкрикнула это. — Перетряхнули камеру до кирпича, простукали пол, распороли тюфяк. Ничего. Сейчас он в карцере, а мне продолжают сниться ужасы! Начальник тюрьмы разводит руками: предмета нет, заключенный смирный, жалоб на него не имеется. Смирный! — Она поставила стакан так, что он звякнул. — Я хочу, чтобы вы поехали туда. Найдите эту вещь, чем бы она ни была, вы же по этой части. Я заплачу сколько скажете. А его… — Лицо ее пошло пятнами. — Я подниму дело заново. Будут отягчающие. Магическое нападение на дворянку. Я добьюсь, чтобы его… чтобы по всей строгости, до конца.

— До петли, — сказал я.

— Если понадобится!

— Как в вашем сне. Где палач улыбается вашим лицом.

Она осеклась. В зале стало слышно, как Хоня переступил лапами по дереву.

— Теперь послушайте меня, — сказал я. — Сядьте ровно, дышите, и послушайте, потому что я эти два дня думал о вашем деле куда больше, чем вы. Вы говорите: месть. Хорошо. Но, предмет, который дотягивается до вас через полгорода и пять недель держит вас на крючке, это сильная вещь. Очень сильная. Собственно, вы сегодня в этом убедились. Такой вещью вас можно было не гонять вас от медведя, а творить вещи и похуже, чем сегодня. Каждую ночь, с первого дня, до крови и до крика. Вас можно было свести с ума за неделю, и ни один доктор не понял бы в чем дело. — Я говорил ровно, не повышая голоса, и она слушала, бледнея. — А вам пять недель показывали кошмар, которого, по сути, так и не происходит. Погоню, которая не догоняет. Эшафот, где петлю не затягивают. Воду, которая поднимается и не топит. Вам делали страшно, баронесса, и ни разу не сделали больно, по крайней мере, опять же, до сего дня. Тот, у кого в руках эта вещь, сохранял грань и ни разу ее не переходил. Это первое.

— Щадил… — пробормотала она.

— Второе. Каждый сон, какой бы он ни был, кончался одинаково: камерой. Пять недель, каждую ночь. Если бы он хотел вас мучить, зачем не только настолько не кошмарное, уж простите, завершение, так еще и намек на его собственное положение? Ведь, будь вы чуть внимательнее, вполне могли бы вспомнить про этого Фокина и без меня. С другой стороны, что если он хочет вам что-то сказать? В таком случае, на что может намекать человек, который каждую ночь показывает вам тюрьму изнутри? — Я подался вперед. — Он говорит: посмотри, где я. Посмотри, каково здесь. Посмотри, что ты со мной сделала. И третье, самое главное. Вы подали жалобу, его бросили в карцер, и сны в ту же ночь озверели. Не раньше. Ровно в ответ на вашу строгость. Так не отвечает вор, которого прижали. Вор, у которого нашлась бы такая вещь, затих бы и спрятал ее глубже, ему лишний шум не нужен, ему сидеть еще пять с лишним лет. Так кричит человек, с которым поступили несправедливо во второй раз.

— Вы хотите сказать… — Она смотрела на меня во все глаза. — Вы хотите сказать, что он не…

— Я хочу сказать, что все пять недель вам снилась не месть. Вам снилось прошение о пересмотре дела, поданное единственным способом, который у него остался. И пока вы отвечаете на него карцером, оно будет становиться громче.

— Но улики. — Она ухватилась за это, как хватаются за перила. — Накладные с его подписью, бумаги. Мне говорили, дело верное, там нечего было…

— Кто говорил?

— Адвокаты. И… — Она запнулась. — И его непосредственная начальница, заведующая конторой. Она и обнаружила недостачу, она подняла тревогу, она передала бумаги проверке, она же на суде свидетельствовала: рассказала, как давно замечала за ним неаккуратность в отчетах. Очень толковая женщина, десять лет в конторе, я ей потом премию за бдительность…

Она замолчала сама. Мысль доходила до нее медленно, я видел это по лицу.

— Фокин сидит пятый месяц. Если крал он, недостача остановилась в день его ареста. Если недостача продолжается, значит, вор до сих пор ходит по вашей фабрике, получает у вас жалованье и премии, а за него отдувается невиновный. И наймите сыскного, пусть посмотрит на вашу толковую заведующую со стороны: как живет, на что тратит, не пакует ли чемоданы, — сказал я.

Баронесса сидела очень прямо и очень неподвижно. За окнами совсем стемнело, фонарь на крыльце бросал в витрину желтое пятно, и в этом свете было видно, как у нее подрагивает уголок рта. Потом она сказала, тихо и зло, и злость эта была уже не на меня:

— Если вы правы, господин Воронов, то настоящий вор всё это время смеется надо мной.

— Неплохая мотивация, чтобы проверить все более тщательно, как думаете?

Она встала. Артем подал ей шаль, она взяла ее не глядя.

— Счетную проверку я закажу сегодня. Сыскного найму завтра же. И жалобу… — Она выговорила это с усилием. — Жалобу я отзову утром. Пусть его вернут из карцера в камеру. Если вы правы, я и так должна ему больше, чем смогу отдать. — У двери она обернулась. — А если вы ошибаетесь и это все-таки месть?

— Тогда сны не изменятся от вашей проверки, и вы ничего не потеряете, кроме платы сыскному. Если же я прав, вы перестанете видеть эшафот.

Дверь за ними закрылась. Сема забрал пустой стакан, посмотрел на меня и сказал:

— А ведь она на этот раз вас реально слушала.

[Страх, Семушка, лучший учитель хороших манер. Жаль только, уроки дорогие.]

* * *

Развязку истории баронесса привезла через четыре дня, ближе к вечеру. Она вошла спокойным шагом, и я еще от верстака увидел, что она, наконец-то, смогла выспаться: лицо разгладилось, тени под глазами сошли.

— Шумова, — сказала она, садясь на уже привычный стул. — Раиса Карповна Шумова, заведующая конторой второй фабрики. Вы были правы во всем, господин Воронов, до последнего слова, и мне до сих пор дурно от того, насколько правы.

— Рассказывайте.

— Счетная проверка заняла два дня. Недостача не остановилась с арестом Фокина. Она даже ускорилась: за четыре месяца утекло больше, чем за предыдущие