class="p1">«…ростом около метра». Точка. Дальше надо было описать, что именно сделал «неправильный ёкай». Каппа то есть. Но слова в предложения упорно не складывались, ведь Каноко ужасно не хотелось признаваться – даже собственному дневнику. Она свернулась в кресле калачиком: подтянула колени к груди и обхватила их руками. Стиснула зубы – нога аж затряслась от боли. Пришлось ее вытянуть, голая пятка коснулась холодного пола, и Каноко поморщилась.

«Вчера около канала увидела очень странного каппу (зеленый, с лягушачьей мордой, телом ящерицы и короткими перепончатыми лапами, ростом около метра)». Растерянно добавила: «Вел себя подозрительно человечно. Огурцы, в отличие от остальных, украсть не пытался. Это радиоактивный мутант какой-то или мне пора завязывать играть в консоль?»

Внутренне морщась, Каноко поставила точку и закрыла дневник, коротко, но прочувствованно поклявшись, что никогда больше его не откроет – это грозило скоропостижной смертью от стыда.

– Бесполезное ничтожество, что ты творишь?! – брат орал так громко, что Каноко даже за него испугалась. – Неужели ты не можешь просто сидеть в своей комнате и не шляться по дому, когда у меня гости? Ну почему надо объяснять такие банальные вещи?

– Харухи, прекрати.

Мама была явно недовольна: даже когда они были детьми, она не переносила их ссор. И, как оказалось, за прошедшие годы отношения не изменила.

– Что? Она испортила мой день рождения! Опозорила меня перед всеми! И я должен молчать? Да я бы…

– Что ты бы? Каноко – твоя сестра, родной человек. Найди в себе силы общаться с ней цивилизованно.

– А она со мной тоже цивилизованно будет общаться?! Она вообще это умеет?

Раньше ей было бы обидно: ну как же, о ней говорят в третьем лице. Сейчас же Каноко больше всего хотелось спрятаться. Закрыться в комнате, залезть под одеяло, включить магнитофон и больше никогда-никогда не вылезать. Будь у нее возможность отделить свою душу от тела, записать первую на картридж – как сохранения для консольных игр записывают, – а второе деть куда-нибудь, чтобы перестало наконец мешать, она обязательно бы так и поступила. Может быть, еще несколько лет, и технологии дойдут до подобного?

– Умеет, – мама вздохнула и посмотрела на Каноко. – Не так ли?

– Умею.

– Умеет она. – Харухи, до того метавшийся по комнате и размахивавший руками, упал в кресло. – Хорошо, я успокоился.

Каноко хмыкнула бы, не чувствуй она себя так паршиво. Уж на кого-кого, а на успокоившегося человека брат был похож меньше всего на свете. Вообще по нижнему этажу дома будто стихийное бедствие прошлось: вещи не на своих местах, все перевернуто, покрыто конфетти и заставлено тарелками с остатками еды.

Ее крик: «Почему ты хотел сжечь мой дом?» услышали внутри случайно. Заори Каноко на пять минут позже – когда брат уже включил бы музыку, – никто, наверное, и не заметил бы. Ни картонные стены, ни открытое окно помешать позору не пожелали – и гости, забыв про брата и его попытки устроить домашнюю вечеринку, побежали смотреть, что случилось.

Задней дверью обычно не пользовались, но подоспевшая со второго этажа мама зачем-то решила ее отпереть.

Каноко не сердилась. Она сама понимала, что картина, которую все увидели: странная девушка в пижаме и с грязными волосами, стоящая рядом с залитым водой кострищем и кричащая что-то про пожар, – не самая располагающая. Гости были более чем впечатлены.

Она даже брата понимала: естественно, ему просто хотелось весело отметить день рождения в кругу друзей. По возможности без закидонов чудаковатой сестрицы. Вообще, за весь вечер Каноко лишь однажды почувствовала существенный укол самолюбия: когда Казуо, ёкай недоделанный, манерно отвернулся, не пожелав даже смотреть на нее.

«Я, пожалуй, пойду. Много дел еще, сам знаешь. До завтра!» – попрощался он тогда с Харухи и как ни в чем не бывало шагнул к выходу.

Причем Каноко даже не знала, за кого обиднее: за себя, раз ее так показательно презирали, или за Харухи, лицо которого после этого обрело обреченно-страдальческое выражение. «Хотел подружится с кем-то популярным, а я ему все планы сломала», – с грустной улыбкой подумала тогда она.

При ярком свете оказалось, что Казуо действительно был как со старинной гравюры: немного детское наивное лицо, волосы средней длины, большие глаза. Красивый. Как раз такой, какие нравятся Каноко. Если бы еще все его поведение не кричало: «Мне совсем-совсем все равно, что тут у вас, примитивных плебеев, происходит», – было бы вообще замечательно. Но нет в мире идеала!

Мама больше всего беспокоилась за нее. И тогда, едва заметив на заднем дворе, и сейчас.

– Каноко, – она явно подбирала слова, – ты можешь мне внятно объяснить, что произошло?

«Могу. Я заметила, что каппа хочет поджечь наш дом. Решила предотвратить. Предотвратила», – вполне внятно, логично и понятно объяснила про себя Каноко. К сожалению, прямо так матери и брату ответить было нельзя. О наличии ёкаев за двадцать лет успела узнать каждая собака, но это совсем не значит, что она с этим смирилась. Мутировавшие всегда были отдельно, нормальные люди – отдельно. И рассказывать сейчас родителям о том, что видела, а потом наблюдать их встревоженные перешептывания и слушать про «обязательно надо проконсультироваться со специалистом»? Нет уж, надоело. Да и Харухи за сегодняшний вечер уже достаточно натренировался в закатывании глаз – незачем давать ему еще один повод.

– Могу. Я вышла из комнаты, хотела спуститься вниз, как ты сказала, и из окна на лестнице увидела, что на заднем дворе сидит каппа. Решила помочь ему вернуться в канал. Ну, как в легендах. Ты помогаешь каппе, – а он тебе взамен сокровища.

– Ты правда сказала ей спуститься вниз?! – брат вскипел мгновенно.

– Харухи!

– Ты сказала Каноко спуститься вниз? – переспросил он уже более спокойно.

– Да, я сказала Каноко спуститься. – Мама вздохнула. – Хотела, чтобы сестра тоже тебя с днем рождения поздравила.

– Но я ее не приглашал!

– Харухи!

– Что «Харухи»? – Брат снова вскочил, заметавшись по комнате. – Она меня перед всеми друзьями опозорила и даже не извинилась, и я еще виноват…

– Извини. – Каноко действительно чувствовала себя виноватой. – Все получилось случайно: я больше думала про пожар и нож… Не хотела тебе помешать, в общем.

Гостиная была большая, в пастельных тонах. Ноги грел старый, но удивительно мягкий ковер. В центре комнаты стоял деревянный стол, вокруг которого теснились три глубоких кресла. У стен полки с книгами – обложки давно выцвели от времени – и семейные фотографии в рамках. Каноко была на двух из них: фотографии из роддома, вместе с молодой мамой, и из парка развлечений. Там была вся семья: мама,