Д'Эруа, вынужденная надевать эти великолепные и неудобные доспехи из шелка, бархата и условностей, чтобы выйти на очередную битву с миром, который стал ее новым домом и тюрьмой одновременно. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как тугой корсет сковывает дыхание, и повернулась к двери. Праздник, ставший испытанием, начинался.

К тому времени, как я спустилась по парадной лестнице в холл и перешагнула порог обеденного зала, гости уже собрались. Они сидели за праздничным столом, шумели, общались и с плохо скрываемой жадностью посматривали на выставленные на столе блюда. Их было больше тридцати человек. И за столом они сидели строго по рангу, как солдаты в построении. Ближе ко мне, во главе стола, восседали самые именитые и (якобы) богатые: тетушка Аделаида в траурных бархатах, хотя ее покойный супруг скончался уже лет десять назад, если не больше, дядюшка Годфри с самодовольным блеском в глазах и дорогим перстнем на мизинце, его сын, кузен Робер, уже оценивающе поглядывавший на массивные серебряные канделябры, словно прикидывая их вес. Далее, по мере удаления, — кузины помельче, какие-то дальние родственники, чьих имен и титулов я даже не запомнила, и у самого края стола, почти в сумерках, ютились самые бедные и незаметные, чьи потрепанные камзолы и старательно перелицованные платья красноречивее любых слов говорили об их истинном бедственном положении.

Под гул голосов, который на мгновение стих, затихнув в почтительной, но тягучей паузе, а затем возобновился с новой силой — уже с обсуждением моего наряда, стоимости шелка и уместности такого глубокого цвета, — я прошла к своему месту во главе стола. Каждый шаг в тяжелом платье давался с усилием, словно я шла по колено в воде. Моё высокое резное кресло с гербом рода, увенчанным графской короной, напоминало маленький, но неоспоримый трон. Я уселась, стараясь двигаться плавно, расправила тяжелые, струящиеся складки платья и улыбнулась как можно искреннее, чувствуя, как от этой заученной, неестественной гримасы у меня затекают скулы и напрягаются мышцы шеи.

— Добро пожаловать в усадьбу рода Д’Эруа, — мой голос прозвучал чуть громче и формальнее, чем я ожидала, и последние обрывки разговоров за столом окончательно затихли. — Благодарю вас за приезд в этот праздничный день и предлагаю разделить со мной пищу, которую дарует нам щедрая земля.

Все, ритуальные фразы сказаны. Теперь можно было приступить к главному — поеданию. По моему кивку слуги начали наполнять бокалы, и трапеза началась.

Стол буквально ломился от яств, а воздух в зале стал густым и тяжелым от смешения ароматов жареного мяса, пряностей и сладких десертов. В центре, на огромном серебряном блюде с гравировкой, красовался гигантский запеченный поросенок с румяной, хрустящей кожей, отливавший золотом, и с яблоком в зубастой пасти. Рядо дымился огромный окорок, запеченный в меду и горчице, с поджаристой, почти черной корочкой и торчащими по всей поверхности звездочками гвоздики. Между ними ютились горки жареных фазанов и куропаток, их перья были заменены на искусно подрумяненные гривы из репчатого лука.

Рыбу представляли целый осетр, заливной до блеска и украшенный тонкими лимонными дольками и пушистыми веточками укропа, и серебристая горка речных форелей, томленных в сливочном соусе с каперсами.

Овощи и фрукты были собраны в настоящие архитектурные сооружения: пирамиды из румяных яблок, душистых груш и сине-фиолетовых слив; салаты из печеной свеклы с грецкими орехами; рагу из бобовых с трюфелями (подарок управляющего Джека из ближайшего леса); нежное пюре из пастернака с хрустящим жареным луком.

На отдельном столике высились свежеиспеченные хлеба: темные, плотные ржаные, пшеничные с хрустящей, потрескавшейся корочкой, сдобные булки с изюмом. И, конечно, главный символ праздника — большой круглый каравай в форме солнца, украшенный слепленными из того же теста колосьями и усыпанный маком.

Поведение гостей моментально разделилось согласно их положению. Ближние ко мне родственники набрасывались на еду с видом знатоков, смакуя каждый кусок, но при этом не забывая критиковать.

Тетушка Аделаида, отрезая крошечный кусочек окорока, скептически вздохнула:

— Ох, нынче трюфели не те, что при покойном маркизе помню. Аромат слабый, землянистый. Совсем не та глубина.

Дядюшка Годфри, накладывая себе целую горку мяса, громко согласился:

— Верно, сестра, верно! И поросенок, на мой взгляд, чуть пересолен. Повару твоему, племянница, не мешало бы напомнить о чувстве меры.

— Зато игристое нынче подано отменное, — вступил кузен Робер, смакуя красное из высокого бокала. — «Красностоп», не иначе. С семидесятого года? Чувствуется благородная выдержка. Ты не находишь, отец?

— Действительно, недурственно, — кивнул Годфри, уже наливая себе второй бокал. — Хотя, конечно, до погребов покойного брата ему далеко.

Те, что сидели на дальнем конце, вели себя иначе. Их движения были быстрыми, почти жадными.

— Подвинь-ка тарелку, я еще каши этой гороховой возьму, с салом-то она ничего, — прошипел один из дальних родственников, мужчина в потертом камзоле.

— А ты форельку бери, пока не разобрали, — посоветовала ему соседка, уже накладывая себе третью порцию. — В сливках, видать. Объедение, а не еда.

— Тише ты, слышно же все… — одернул ее супруг, но сам при этом тянулся за большим куском хлеба к окороку.

— Да чего стесняться-то? Раз уж позвали, значит, надо есть досыта. Авось, еще разок через год повезет.

Они ели быстро, почти не разговаривая, лишь изредка издавая одобрительное чавканье, а их глаза блестели от редкой возможности наесться досыта. Слуги едва успевали подливать им напитки из простых глиняных кувшинов.

И над всем этим висел не прекращавшийся ни на минуту гул — причмокивание, звон ножей и вилок о металлические тарелки, громкие, наигранные восхищенные возгласы в мой адрес, которые тут же сменялись шепотом и просьбами, передаваемыми через соседа. Пир был в самом разгаре, и я сидела во главе его, искусственно улыбаясь и почти не притрагиваясь к еде, чувствуя себя чуждым и одиноким наблюдателем в самом центре этого пиршества.

Глава 5

Когда народ насытился и первые глиняные кувшины с вином опустели, начались те самые разговоры, ради