Я еду в переполненной, душной маршрутке, вжавшись в потные чужие плечи и спины, вдыхая спертый, тяжелый воздух, смешанный с резкими нотами дешевого парфюма и человеческого пота. Ладонью в тонкой перчатке держусь за холодный, липкий от множества прикосновений поручень и равнодушно смотрю на мелькающие за грязным окном темные панели многоэтажек, похожие на гигантские каменные соты.

Я в своей квартире. Поздний вечер. За окном — густая, почти осязаемая темнота и редкие, желтые светящиеся окна таких же унылых панелек. Я сижу на холодном подоконнике, закутавшись в старый потертый плед, пью остывший чай из большой, некогда яркой, а теперь выцветшей кружки с ироничной надписью «Не говори начальнику, что устал, просто медленно умри» и смотрю какой-то бесконечный, бессмысленный сериал на потрескавшемся корпусе ноутбука. Обыденно. Скучно. До слез предсказуемо. Никакой магии, кроме магии рутины.

Не сказать, чтобы я по ней, по той жизни, тосковала или скучала. Там не было ни этой бархатной, давящей роскоши, ни настоящей власти над судьбами людей, ни слуг, предвосхищающих каждое твое желание, пока оно не успело оформиться в мысль. Там была бесконечная, выматывающая гонка по кругу, ипотека, кредиты на отпуск, начальник-самодур, считавший себя земным божеством, и гнетущее ощущение, что ты — всего лишь крошечный, легко заменяемый винтик в огромной, бездушной и равнодушной машине.

Но она была привычной, как заношенный домашний халат. Я знала ее правила наизусть. Знала, чего ожидать от окружающих — вежливого равнодушия. Знала, что лифт может в самый неподходящий момент сломаться, а сосед сверху — забыть закрыть кран и затопить, но это будут проблемы из разряда «вызвать мастера» или «позвонить в ЖЭК», а не заговоры завистливых родственников, жаждущих твоего падения, или реальная угроза магической порчи, от которой не спасут никакие знакомые сантехники. Там был понятный, линейный, пусть и унылый до тошноты, порядок вещей.

И потому, да, там, на Земле, в своей тесной, но своей квартире, с видом на такую же серую коробку, мне было в каком-то странном, извращенном смысле удобней, спокойней, безопасней, чем здесь, в этих бесконечных, позолоченных, но холодных покоях, в этом магическом мире, где каждое мое слово взвешивали на невидимых весах, каждое действие оценивали с точки зрения выгоды или угрозы, а за спиной, в полумгле коридоров, постоянно чувствовался настороженный шепот и чужие, жадно-любопытные, постоянно следящие взгляды. Там я была никем, маленьким человеком, но сама собой. Здесь я была маркизой Д’Эруа, но вечно, ежеминутно играла чужую, незнакомую, чужеродную роль, боясь сорваться и показать свое истинное лицо. И сон о прошлом был не побегом в рай, а просто одним глубоким, ночным глотком того самого, знакомого, прозаического воздуха, которым я уже никогда не смогу дышать по-настоящему.

Утром я проснулась выспавшаяся, отдохнувшая, но с легким, едким осадком на душе, как будто тонкий пепел от сгоревшего во сне прошлого осел на самое дно сознания. Потянулась, с наслаждением чувствуя, как приятно хрустят позвонки, и решительно, почти с силой, отогнала прочь образы Земли. Прошлого не вернуть, да и, если честно, нечего там было возвращать — одна пыль и разочарование. Здесь, по крайней мере, перина была несоизмеримо мягче старого дивана, а воздух в спальне пах не выхлопами и пылью мегаполиса, а сушеной лавандой и воском, и это все же было лучше.

Встав с постели, я несколько раз энергично дернула за шелковый шнур колокольчика, чтобы разогнать остатки сна. Вскоре, бесшумно скользя по паркету, вошла служанка, та самая, что помогала мне вчера, — тихая, проворная Анна, с лицом вечной сосредоточенности. Я принялась с ее помощью приводить себя в порядок, с наслаждением ощущая простоту и обыденность утреннего ритуала после вчерашнего театрального маскарада. Пока Анна, стараясь не плескать, наливала в медный таз с гербом теплой воды из глиняного кувшина, я спросила, стараясь сделать голос как можно более обыденным, будто речь шла о погоде:

— Эрика проснулась?

— Да, госпожа, — почтительно произнесла служанка, подавая мне мягкое, отбеленное на солнце льняное полотенце с тонкой вышивкой в углу — переплетенными лилиями, гербом рода. — Она уже звонила за завтраком. Но просила передать вам, что пока здесь гости, она будет есть у себя в комнате, чтобы никому не мешать.

Я кивнула, смывая с лица теплой водой и ароматным мылом с запахом лаванды остатки вчерашних румян и липкой пудры. Что ж, ожидаемо. Эрика с самого начала сторонилась людей, особенно таких шумных, напыщенных и вечно оценивающих, как моя родня. Их взгляды, полные любопытства и снисходительной жалости, резали ее по живому.

Эрика была моей воспитанницей. По местным суровым и безжалостным реалиям — приживалкой, содержанкой, нахлебницей, милостыней в образе человека. Хотя в душе, в тех глубинах, где еще сохранились заветные уголки моей прежней личности, я относилась к ней скорее как к младшей, нелепо брошенной на мою голову сестре, за которую я внезапно и непредсказуемо стала в ответе.

Она появилась в усадьбе недели две назад, словно испуганный полевой мышонок, случайно забредший в королевские покои и застывший в ужасе от собственной нелепости. Ее привела за руку мать, Дариса, — худая, изможденная до тени женщина с потрескавшимися, в вечных цыпках, руками и совершенно потухшим, выгоревшим взглядом, закутанная в бедное, потертое до дыр платье, от которого тянуло горьковатым запахом деревенского дыма и овчины. Она, громко рыдая, буквально рухнула передо мной на колени в том самом парадном холле, вымощенном холодным мрамором, и, захлебываясь слезами и причитаниями, принялась выкладывать свою горькую историю.

По ее словам, запутанным и обрывистым, она была дальней-предальней моей родственницей, из какой-то побочной, давно отсеченной ветви, обедневшей и забытой и богом, и людьми. У нее — большая, как рой, семья, прокормить которую на их скудной земле было нечем: пятеро малых, вечно голодных детей, трое взрослых, что едва сводили концы с концами, плюс старый, вечно ворчащий и брюзжащий муж и его дряхлые, немощные родители. Еды, даже самой простой — черного хлеба да пустой похлебки, — катастрофически не хватало.