лежала другая девочка — та, которую мы искали. Очень худая. Щёки ввалившиеся, губы сухие, волосы спутанные, грязные, раскинутые по подушке. Лицо бледное, почти синее.

А сама подушка?.. Я даже не сразу поняла, что это такое. Какой-то выцветший кусок ткани с разводами, из которого торчали соломинки. Подумать только: подушка, набитая соломой! Да они с ума сошли! Это же не XVIII век! Хотя, может, именно он и есть…

Я присела на край кровати, потянулась ко лбу Вали и коснулась его. Горячая. Просто обжигающая. Похоже, девочка бредила. Что-то шептала — бессвязное, рваное.

— Что с ней могло произойти? — выдохнула я растерянно.

Первая дочь посмотрела на меня снизу вверх.

— Она вчера упала в пруд, — пробормотала она, опуская глаза. — А ночью было очень холодно.

— Как упала? — удивилась я.

— Её толкнули.

Я похолодела.

— Кто? — голос стал хриплым.

— Да есть тут один. Ванькой зовут. Он обозлённый. Всё время нас дразнит. Говорит, что мы аристократишки. Еду у нас крал много раз. И даже бить пытался.

Говорила она быстро, сбивчиво, жалобно, и каждая фраза — будто ножом по сердцу.

— Ладно, — прошептала я, выдыхая, — всё. Я здесь. Теперь вас никто не обидит.

Девочка расплылась в улыбке, её глаза загорелись счастьем.

— Да, мама, я верила, что ты вернёшься!!!

Но от этих слов стало стыдно. Не за себя, а за ту, что называла себя их матерью. Тьфу на неё…

Ладно, нужно что-то сделать. Нужен доктор. Компрессы. Лекарства. Хоть что-нибудь. Я лихорадочно оглядывалась по комнате и понимала — здесь лечить невозможно. Здесь даже трудно дышать.

Мой взгляд упал на пояс. Мешочек. Деньги. Я потянулась к нему, ладонь сжалась на завязке.

Есть только один выход, — подумала я, с трудом справляясь с дрожью.

Повернулась к младшей.

— Скажи, милая, ты не знаешь, случайно, сколько сейчас стоит проезд в карете до нашего дома?

* * *

Теперь я знала, как зовут младшую дочь — Лера, Валерия. Ей всего семь, Вале — десять.

Когда я повторила эти имена вслух, они прозвучали особенным образом — как что-то тёплое, родное, как что-то такое, что хочется сохранить в сердце и больше никогда не отпускать.

Как такое может быть? Я удивлена своей собственной реакцией. И почему-то уверена, что это не чувства этой мерзкой Пелагеи, а мои собственные.

Леру я держала за руку, когда мы шли по двору приюта. А вот Валю пришлось тащить буквально на себе. Её голова лежала у меня на плече, а рукой я поддерживала её за талию. Девочка фактически очнулась, но была настолько бессильной, что едва плелась. Дыхание сбивчивое. Всё тело горит.

Прежде, чем мы подошли к воротам, успела повстречаться надсмотрщица. Лера сказала, что это директриса.

Разодетая мымра отпускала нас неохотно. Кривилась, сжимала губы в нитку и конечно же не могла упустить шанса вставить колкость.

— Держу пари, вы скоро вернётесь, госпожа Шапошникова, — проговорила она насмешливо, глядя на меня с таким видом, будто я — грязь у неё под ногтями. — А я, представьте себе, вас не приму!

— Я не вернусь, — отрезала я. — Можете и не надеяться.

Женщина фыркнула.

— Примчитесь, как миленькая, и приведёте детишек обратно. Как только вам в очередной раз надоест изображать из себя мамашу. Знаю я вас, как облупленную…

Я хотела уйти поскорее, чтобы не видеть эту самодовольную физиономию, но потом всё-таки обернулась и сдержанно бросила:

— Можете начинать кусать локти прямо сейчас. Потому что вы больше никогда нас не увидите!

— Подумаешь, — фыркнула она. — Нашли, чем напугать. Больно вы нужны тут, троглодиты…

Я больше не отвечала. Только крепче прижала к себе Валю и пошла к воротам.

Нас встретил тот же угрюмый сторож. К счастью, он молча распахнул створку и пропустил нас на улицу.

Карета стояла метрах в десяти — пыльная, с облупленными краями. На облучке — седой долговязый кучер с таким лицом, будто его вытесали из древесной коры. Смотрел на нас, прищурившись.

Лера первая подошла к нему и чётко назвала адрес. Я удивилась. А потом — ещё больше, когда она шепнула мне на ухо:

— До дома нужна одна серебряная монетка. Та, которая маленькая.

Я изумилась сообразительности этого ребёнка. Она столько всего знает и умеет в свои семь лет… Наверное, пришлось учиться самостоятельности раньше обычного из-за дурной матери…

Мы устроились внутри. Валю я прижала к своему боку и укрыла плащом, как крылом. Лера устроилась с другой стороны.

Мы ехали молча. Я смотрела в окно и чувствовала, как всё напряжение мира наваливается на плечи. Карета стучала колёсами по камням и подпрыгивала на каждой кочке.

Я пыталась просчитать, что же мне делать дальше. Найти врача. Но где? Я не знаю ни улиц, ни аптек, ни нормальных соседей. Где взять лекарства, чем лечить?

Хотя… пусть. Неужели я не справлюсь? Не буду же я в самом деле ныть, как эта мерзкая Пелагея! Всё можно найти. Обо всём расспросить. Побегать. Посуетиться.

Справлюсь. Всё у меня получится…

Решимость заполнила душу.

Лера прижалась ко мне ещё крепче. Кажется, ей так не хватало матери.

Этот жест растопил моё сердце до конца. Я сразу почувствовала успокоение. Я всё сделаю. Разве это вообще проблема? Мы сейчас едем домой. И я обязательно сделаю так, чтобы достичь успеха в этом мире и дать детям нормальное будущее.

Казалось бы, почему мне это так нужно? Не знаю. Но они — мои. Вот всем сердцем — мои.

И когда-нибудь я, наверное, пойму, что же это значит.

Глава 6. Незнакомец

Вызов лекаря — десять монет.

Десять, Карл!

У нас тогда ничего не останется. Я посмотрела на мешочек с деньгами, потом на Валю, которая всё ещё горела в лихорадке, и выдохнула.

Лера суетилась вокруг сестры, как маленькая медсестра. Смачивала тряпочку в миске с водой, капнув туда уксуса, и протирала лоб, виски и запястья. Такая крохотная и такая сосредоточенная. Молодчина!

Я лихорадочно думала. Мне нужно в аптеку. В город. Быстро.

— Присмотри за ней, Лерочка. Я скоро вернусь.

Тяжело встала со стула.

Девочка кивнула, не задавая лишних вопросов. Вот бы все дети были такими послушными…

Я накинула плащ, затянула потуже пояс и почти бегом выскочила на улицу. Пора включать режим электровеника.

Ноги гудели. Честно, у меня сложилось чёткое ощущение, что мадам Пелагея вообще передвигалась только на каретах. И то, если её туда клали. Потому что как иначе объяснить тот факт, что тело её буквально скрипело на ходу? Всё болело — бёдра, спина, плечи. Кто вообще