кровью вино. Чаша была большой, и казалось, что она бездонна, и вино, терпкое, теплое, в ней никогда не закочится. Закружилась голова, ноги стали будто из ваты, и в них вонзились сотни иголочек. Вино потекло по губам и подбородку, закапало на одежды, впиталось в черную ткань. И тут Итари воскликнула:

— Ашрах!

Или что-то подобное, слово едва коснулось Таниного сознания и унеслось в черное небо. Она тяжело опустила чашу на камень, некоторое время стояла, закрыв глаза, собираясь с силами, пытаясь унять головокружение и внутреннюю дрожь, а затем вскрикнула, почувствовав, как обожгло левую руку. Ощущение было такое, будто она сунула ее прямо в костер, и боль толчками пробивалась к замутненному сознанию. Скривившись, Таня принялась задирать рукава, стремясь увидеть, что происходит, уменьшить боль.

“Что это?”

На белоснежной коже расцветали красные ожоги. Они лепестками разрастались прямо на глазах, и Таня зашипела от боли и удивления. Посмотрела наконец полными слез глазами на драконов, которые наконец молчали и будто стали ближе, тянулись к костру и к ней, жаждали увидеть все своими безжалостными глазами.

“Что происходит? Что вы со мной сделали?!”

Крик застрял в горле. Мир вдруг завертелся, вспыхнул красно-оранжевым, черным и синим. Ноги перестали держать ее, и Таня рухнула на землю. Последнее, что она видела — созвездие Дракона, что игриво подмигивало ей с высоты.

Встреча первая

Вокруг была темнота. Пустая, холодная, она простиралась далеко, насколько хватало глаз, и еще дальше. А может быть, у Тани просто не было больше глаз? Или ее самой не было, только чернота и тишина. Она сама стала пустотой, растворилась во всемирном небытии, не справившись с очередным испытанием.

Нет, в груди по-прежнему ощущалось сердце, или душа, или что там вместо них. Этой душе было страшно и холодно, а еще она по-прежнему хранила старые боли и старую любовь. К отцу. К Москве. Росси и Жослену. К Мангону. Воспоминание о дэсторе-кусок-льда вызвало такой вихрь эмоций, что Таня тут же убедилась: она не мертва. Мертвые не должны ощущать эти обострившиеся до предела чувства, будто кто-то циничный выкрутил рычажки на микшере ее сердца на максимум. Она может быть слепа, но все еще жива.

А потом вдалеке загорелась звезда. Одна-единственная, маленькая, похожая на жемчужину. Она некоторое время висела в недостижимой глубине холодного пространства, а потом мигнула, и тут же рядом появилась вторая. А потом третья, четвертая, пятая, и вот уже все вокруг заполонили звезды и созвездия, самые далекие из них собирались в галактики, а те закручивались в спирали, и между ними проявлялись сиреневые облака и туманности. В их свете Таня увидела острова — куски земли, вырванные со своих мест и повисшие в межзвездном пространстве. Таня сама стояла на одном из таких островов, и он был скалистым и пустынным, зато на остальных высились башни, стояли, покосившись, остовы зданий и полуразрушенные стрельчатые арки, обвитые мертвыми растениями. Таня могла видеть так далеко, как хотела, ей удалось рассмотреть статую плачущей женщины на одном из островов, развалины изящного храма на другом и чей-то покинутый дом. Она так увлеклась разглядыванием межзвездных островов, что едва не пропустила момент, когда в космической пустоте загорелись два огромных раскосых глаза, горящих оранжевым огнем. Глаза дракона. И они смотрели прямо на Таню.

Страх сжал сердце, скрутил желудок. Ей стало не до островов и развалин, она смотрела на вертикальные зрачки, напоминавшие разрывы в пространстве, а вокруг них тем временем проявлялись чешуйки, и выпускавший дым нос, и зубастая пасть. Голову гигантского дракона украшали три ряда завитых рогов и шипы, которые начинались на затылке и шли дальше, по хребту, спине, хвосту. Из темноты появился живот и лапы с огромными загнутыми когтями, а хвост оказался таким длинным, что терялся в темноте. Через несколько секунд перед Таней полностью материализовалась Великая Матерь.

Таня видела первородную драконицу в первый и последний раз пять лет назад, когда та забрала ее как плату за человечность Адриана Мангона, своего возлюбленного сына, и подарила Обители. Матерь оставалась страшным воспоминанием, к которому не хотелось возвращаться, обещанием, что в мире есть вещи, которые человеку не дано понять, вооружись он хоть всеми знаниями науки обоих миров, и это пугало куда больше горящих глаз и огромных размеров.

Великая Матерь растянула губы, приоткрыла пасть, демонстрируя зубы. Наверное, она улыбалась.

— Здравствуй, Менив-Тан. Моя названая дочь.

Голос Матери звучал как будто отовсюду сразу, снаружи и одновременно в голове. Подчиняясь внезапному порыву, Таня упала на одно колено и склонила голову.

— Приветствую тебя, о Великая Матерь.

— Встань, дитя мое, — пророкотала Матерь, и в тоне ее чувствовалось удовлетворение. Но фигурка девушки перед ней не двинулась, будто полагала, что милость богов принимать сразу не полагается. — Вставай-вставай, чего колени пачкать прахом прошлого?

— Прахом прошлого? — переспросила Таня, поднимаясь.

— Да. Уверена, ты заметила мои маленькие сувениры, — она показала на острова, что легко покачивались у ее груди, лап, головы. — Это остатки былых цивилизаций, милые моему сердцу. Это Анг-Элкарон, столица эльфов, — она тронула один из островов когтем, и тот качнулся. — А это их храм, посвященный Дэарилии. Славная была богиня, легкая, как память эльфов, все время ее куда-то уносило, — в голосе Матери послышалась грусть, если только потусторонний мистический грохот отовсюду может звучать грустно. — А это развалины Окко, человеческого города. Они любили меня и понимали, были почти драконами. Хоть их домишки и убоги, память о них дорога мне. А вот эта башня стояла в Иль-Абуре, столице Архаджата. Там жили предки твоих любимых людей, оттуда они бежали и основали Илибург. Ее разрушили варвары.

Таня смотрела во все глаза, и странная оторопь взяла ее. Все эти руины на островах — не просто инсталляции или чьи-то сны, а следы былых цивилизаций. Когда-то были целы дома, и храмы, и фонтаны, и статуя плачущей женщины, и среди них бродили люди, эльфы и Матерь знает, кто еще.

— Позволь спросить?

— Ммм?

— А почему ты сохранила себе именно руины? Я думала, что тебе по силам… Ну… Возродить все, что угодно.

— Не что угодно, — дракониха подперла челюсть лапой, — но многое. Только я не хочу. Хочу помнить, чем все всегда заканчивается. Мы все вернемся в прах, и ты, и малыш Мангон, и Илибург, и вся Лурра.

Это не было озвучено, но и без пояснений Таня поняла, что Лурра — это местное название Земли. Слова Матери прозвучали так буднично и так фатально, что Таня не сдержалась, схватилась за плечи, будто пытаясь согреть себя