разделение слов и действий, представление об их разной силе – не более чем удобный миф. Как будет показано в этой книге, подобное разграничение делает возможной идеологию свободы слова, но остается внутренне неустойчивой фикцией. Чтобы понять историю свободы слова, важно с самого начала четко осознать эту проблемную особенность.

ИЕРАРХИЯ И ВЛАСТЬ

Еще одна фундаментальная особенность современных представлений о свободе слова заключается в том, что голос каждого заслуживает равного внимания. В политическом и социальном мире прошлого господствовало противоположное мнение. Считалось естественным, что человеческие общества имеют иерархическую структуру, а речи вышестоящих более авторитетны, чем слова их подчиненных. Древние индуистские своды законов и этических норм не только прививали всем важность словесной дисциплины и учтивости, но и четко разграничивали права различных каст на свободу высказываний. Слово брахмана, представителя высшей касты, было более весомым, чем слово человека низкого ранга, которому запрещалось говорить брахману «что-либо неприятное или резко высказываться в его адрес». Человеку из низшей касты, презрительно отзывавшемуся о высших кастах, полагалось «вогнать в рот раскаленный железный гвоздь длиной 10 пальцев». За «крайне оскорбительные слова… ему отрезали язык». Если же такой человек осмеливался спорить с высшими кастами о законе или этике, то «правитель должен был влить ему в рот и уши горячее масло».

Схожий подход прослеживается в самых старых из сохранившихся английских законов о словесности. В 695 г. англосаксонский король Кента Вихтред, составляя свод законов, провозгласил собственное слово неоспоримым – его следовало принимать без каких-либо клятв или формальностей. То же касалось и слова епископа. Далее следовала строгая иерархия: чем ниже ваш статус, тем больше усилий требовалось для доказательства своей правоты. Женщины, дети и рабы вообще не имели права голоса. Великая хартия вольностей 1215 г. также устанавливала, что свидетельство женщины неприемлемо в суде при рассмотрении дел об убийстве, за исключением гибели собственного мужа.

Подобные принципы продолжали господствовать и в XVI–XVII вв. Каждый акт личного общения, устного или письменного, регулировался в соответствии со статусом. Обращаясь к другому человеку, следовало учитывать его относительный ранг и соответственно подбирать выражения. «Если люди низшего положения пишут тебе, – наставлял йоркширский дворянин Уильям Уэнтворт своего сына Томаса в 1604 г., – и если уместно дать им ответ, то сделай это устно или поручи кому-нибудь из слуг написать от своего имени». Отвечать лично нижестоящему считалось унизительным. В том же духе в популярном руководстве по ведению беседы Елизаветинской эпохи Уильям Перкинс напоминал читателям, что «старшие и вышестоящие всегда должны иметь право говорить первыми», что «юноши и девушки могут говорить, только когда их спрашивают», а «слуги и дети не смеют возражать». Эти принципы были поистине универсальными. Юных ацтеков в Мексике XVI и XVII вв. учили, по сути, тому же.

Среди множества переплетающихся иерархий статус, определяемый гендерной принадлежностью, являлся древнейшим и наиболее очевидным. При прочих равных условиях мужское слово считалось более авторитетным и допустимым, чем женское. Во всех религиозных, социальных и правовых кодексах, создававшихся ближневосточными и европейскими мужчинами на протяжении веков, неизменно присутствовала мысль, что женщинам следует держать язык за зубами. Также проповедовалась идея, что женщины более склонны к опасной несдержанности и необузданным высказываниям. Сама Библия предписывала женщинам «молчать в церквях, ибо не позволено им говорить», а также «не учить и не властвовать над мужчиной, но пребывать в молчании». В этом мировоззрении словесная сдержанность считалась признаком женской добродетели, многословие или свобода выражения – нескромностью, а многие темы считались неприличными для женщин. В одном из самых древних образцов европейской литературы, «Одиссее» Гомера, сын героя резко одергивает убитую горем Пенелопу, жену Одиссея, когда та публично высказывается на мужском собрании: «Мать моя, вернись в свои покои и займись делом – сядь за ткацкий станок или прялку и служанкам вели заниматься работой, речи же будут заботой мужей». Пенелопа повинуется, о чем Гомер рассказывает в следующем стихе: «В сердце приняла она разумные слова сына». У женщин свобода изъяснения всегда ограничивалась сильнее, чем у мужчин, а женская откровенность считалась неестественной и нарушающей порядок. Из множества сексистских предрассудков, унаследованных современным миром из далекого прошлого, этот, несомненно, один из самых укоренившихся и живучих.

Однако на практике, насколько можно судить, все эти иерархии в сфере высказываний постоянно оспаривались и ниспровергались. Когда женщины брались за перо, становилось ясно, что стереотипные представления об их поведении – не более чем мужские наветы и фантазии. Эта тема занимает центральное место в европейской феминистской полемике по крайней мере со времен «Книги о Граде женском» Кристины Пизанской (1405). В художественной литературе расхождения между правом мужчин и женщин высказываться были богатым источником комедийных сюжетов и размышлений. В реальной жизни королевы, аристократки и другие влиятельные женщины публично высказывали мнение, невзирая на гендерный барьер. В 1648 г. в разгар гражданской войны богатая и влиятельная жительница Мэриленда Маргарет Брент, выступая в качестве душеприказчицы одного покойного губернатора и законного представителя другого, обратилась к ассамблее колонии «с просьбой предоставить ей право голоса и возможность высказываться в палате». Получив отказ, она заявила, что будет «опротестовывать все решения нынешней ассамблеи до тех пор, пока ей не позволят присутствовать и не предоставят право голоса».

Женщины более низкого положения также не стеснялись выражать свои взгляды. Они постоянно препирались друг с другом на публике и подавали в суд на обидчиц. Границы дозволенности в высказываниях то и дело нарушались и пересматривались как самими женщинами, так и мужчинами. Неудивительно, что женщины ценили возможность свободно говорить. Как подытожила высокообразованная Батсуа Мейкин в 1673 г.: «Женщинам ставят в упрек излишнюю болтливость, но… язык – единственное их оружие для самозащиты, и они должны искусно владеть им». Короче говоря, так много внимания контролю над словами уделяли именно потому, что даже в мире, где свобода слова была не в почете, низшее сословие постоянно высказывалось непочтительно и не к месту.

То же самое наблюдалось и в сфере политики. В теории власть всегда исходила сверху. В управлении государством участвовало лишь крошечное меньшинство состоятельных мужчин, и только горстке ближайших советников монарха дозволялось обсуждать королевскую политику. Осмелившиеся высказываться против правителя считались врагами общества. Как заявил английский чиновник сэр Томас Смит в 1583 г., основная масса населения «не имеет ни голоса, ни власти в нашем государстве». «Эти люди, – пояснил он, – существуют лишь для того, чтобы ими правили, а не чтобы править другими». Столетие спустя, когда журналиста Генри Карра осудили за несанкционированное издание еженедельной газеты, королевские судьи подтвердили, что «никто не может выносить на публику что-либо, касающееся государственных дел, без разрешения короля… это незаконно, независимо от того, со злым умыслом сделано или нет». Однако на практике, и это прекрасно понимали, люди всех