Бранные слова могли привести к политическому инакомыслию и общественным беспорядкам, разрушить семью и нанести урон репутации. Безусловно, даже в не слишком просвещенных обществах высказывания воспринимались как действие особого рода. Моральный кодекс древних зороастрийцев Персии признавал: благие слова и благие дела – это разные вещи. Европейцы XVI в. понимали, по выражению Шекспира, что «слова – лишь ветер», и относились к ним как к зыбким и ненадежным сущностям. При этом все считали, что слово может обладать огромной силой и должно использоваться с осторожностью. Этому учила каждая древняя цивилизация. «Слово как птица, вылетит – не поймаешь», – предостерегала ассирийская пословица. «Все кроется в сказанном», – предупреждал древнейший индийский свод законов. «Укравший слово виновен в краже всего», «Будь искусен в речах», – наставляли египетского правителя за 2000 лет до рождения Христа, ибо «язык – меч для человека, а хорошая речь доблестнее любого сражения»[1].

Эти принципы унаследовали и продолжили развивать в последующие века иудеи и христиане в ближневосточной и европейской культурах. В основе средневекового христианства лежал обряд пресуществления, когда произнесение сакральных фраз превращало вино и хлеб в кровь и тело Христа. Библия также изобилует предостережениями о силе произнесенного слова. «Жизнь и смерть во власти языка», – гласит Книга Притчей. «Язык – огонь, прибежище неправды, – предупреждал апостол Иаков. – Никто не может укротить язык; это неудержимое зло, исполненное смертельного яда». В других фрагментах Писания слово сравнивается с бичом, жезлом, бритвой, мечом, луком, стрелой, глубокой ямой, пылающим огнем и в целом представляется опасным и смертоносным оружием.

Как следствие, общественный контроль и наказание за неподобающие высказывания были центральным элементом любого христианского общества в Древнем мире. Произнесенные слова могли расцениваться как преступления против личности, всего сообщества, государства и самого Господа. К Средневековью это стало общепринятой нормой. Английский закон 1275 г. объявлял преступлением распространение ложных известий или историй, способных посеять раздор между королем и подданными. Такое деяние каралось тюремным заключением или еще более суровым наказанием. В 1378 г. так называемый Глостерский статут запрещал клевету, «ложные вести» и «ужасную ложь» в адрес любого знатного или высокопоставленного лица королевства. Простые люди тоже часто искали в суде защиты от злословия. Иски о клевете, оскорблении и распространении ложных слухов были обычным делом в судах позднего Средневековья. Словесное оскорбление каралось так же строго, как и физическое насилие. В средневековой Исландии, где поэзия считалась особенно действенной формой языка, специальные законы ограничивали не только язвительные стихи, но и непрошеное восхваление – если мужчина сочинял любовное стихотворение женщине без ее согласия, она могла призвать его к ответу. Наиболее серьезным проступком во всех сообществах считалась хула против Бога: ересь и богохульство, два тягчайших оскорбления божественной власти, были, по сути, речевыми преступлениями.

В XVI и XVII вв. контроль за высказываниями ужесточился еще больше. Раскол христианства на множество противоборствующих церквей в период Реформации и Контрреформации превратил выявление и пресечение инакомыслия в навязчивую идею. В результате и католики, и протестанты разных мастей поставили во главу угла контроль и исправление мыслей и высказываний своих прихожан. Если кто-то, подвыпив в таверне, подобно Александру Чемпиону из Уилтшира в 1612 г., размышлял вслух о том, что рай и ад подобны столу и скамье и их друг от друга отделяет лишь шаг, то мог легко угодить под суд за богохульство. А серьезное инакомыслие каралось смертью: именно такая участь постигла тысячи европейцев, отправленных на костер в XVI и начале XVII в.

Светские власти также активнее вторгались в сферу личных убеждений подданных. По мере того как монархи укрепляли свою власть в военной, налоговой и религиозной сферах, они все более жестко контролировали мнения подданных и даже изобрели удобно расплывчатое новое преступление – «подстрекательство» (под которым, по сути, понимались нелояльные высказывания). Поскольку словесное недовольство могло легко заразить других, его следовало искоренять. В «Утопии» Томаса Мора (1516) обсуждение государственных дел вне собрания считается тяжким преступлением. В разгар политических и религиозных преобразований Генриха VIII более сотни англичан были казнены всего за шесть лет за якобы изменнические или подстрекательские речи. Сам Мор попал на эшафот в 1535 г. по схожему обвинению – за отказ принести новую присягу на верность.

Этот период отличался исключительной жестокостью. Однако базовый принцип был одним во всех европейских странах в XVI–XVII вв.: нелояльные высказывания неизменно влекли за собой кару. Собственно, о народных политических воззрениях той эпохи нам известно главным образом потому, что тысячи людей страдали из-за своих высказываний. Неосторожные публичные рассуждения о личности или политике монарха могли закончиться арестом, позорным столбом, тюремным заключением, разорительным штрафом или чем-нибудь похуже – шотландский закон 1585 г. объявлял устное либо письменное «поношение или клевету» в адрес монарха или законов тяжким преступлением. В 1579 г., когда пуританин (то есть ревностный протестант) юрист Джон Стаббс осмелился опубликовать памфлет с критикой брачных переговоров королевы Елизаветы с французским принцем, ему, печатнику и издателю отрубили правую руку на площади в Вестминстере. В последующие десятилетия законы расширили и установили наказание за неподобающую критику не только монарха и правительства, но и членов магистратов и иных официальных лиц.

Помимо отступлений от религиозных норм и политической критики, опасность представляли и многие другие виды высказываний. С незапамятных времен люди страшились заклинаний и проклятий. Они часто служили предлогом для преследований за колдовство в XVII в. В Шотландии законы 1551, 1561, 1567, 1609, 1645 и 1649 гг. предусматривали наказание за проклятия и сквернословие – от штрафов и публичного позора до смертной казни. Схожие законы действовали в Англии и ее колониях на протяжении всего XVII в., в том числе в Ирландии, где практика проклятия настолько укоренилась (даже среди католического духовенства), что оставалась неотъемлемой частью жизни вплоть до XX в. Местные общины регулярно карали женщин и мужчин за несдержанные речи как сквернословов и смутьянов: к 1600 г. в каждом городе и деревне Англии должны были установить для этого «позорную скамью». В Шотландии в ходу была железная маска с кляпом, которую надевали на голову провинившегося. Нельзя было допускать, чтобы сквернословие нарушало спокойствие общества.

Не терпели его и в межличностных отношениях. С конца XVI в. иски о клевете и оскорблении буквально захлестнули суды. Все сходились во мнении, что оскорбительные или непочтительные высказывания могли серьезно подорвать положение человека в обществе и нарушали общественный порядок. Когда в январе 1640 г. портной из Солсбери в споре с одним из своих клиентов по поводу давно просроченного счета осмелился заявить, что «он такой же достойный человек», его быстро привлекли к суду и приговорили к штрафу. Защищать от поношения полагалось не только честь и достоинство монархов и правителей, но и репутацию уважаемых граждан – ежегодно тысячи мужчин и женщин обращались в суд именно с такой целью.

Разумеется, на практике контроль за высказываниями в те времена, как и надзор за другими