вера в справедливость и борьба за угнетённых, чего священники в золочёных рясах дать им не могли.

Статный, обаятельный, остроумный грузин завоевал уважение даже у местных крестьян: он сам колол дрова для печи и укладывал их в поленницы, носил с колодца воду, ходил на охоту и рыбалку. Вечерами сидел за книгами — в ссылку он привёз большую библиотеку, и говорил, что книги — главное его богатство.

Деревенские бабы шептались меж собой:

— Ишь какой, хозяин! И не пьёт. Счастливая супружница у него.

Но сам Сосо тосковал по оставленным в Грузии жене и маленькому сыну.

А о Наде, в которую скоро влюбилась вся мужская часть ссыльных, он говорил:

— Вот Бога никто никогда не видел, и твоя жена, как Бог, старик.

После холодного, угрюмого Петербурга от сочного сибирского воздуха Надя чудно похорошела.

Приехала в Шушенское и её мать Елизавета Васильевна Крупская. Она одобрила выбор дочери, и ей понравилось, что её зять Владимир Ульянов — потомственный дврянин.

— Когда закончится ваша неволя, то вы вдвоём сможете поселиться в родовом поместье твоего мужа, — говорила она дочери.

— Нам не нужны поместья — заявила Надя матери.

Молодым им всего было вдоволь.

Вот только детей у них нет, но они, атеисты и аскеты, никогда не скажут, что детей им не дал бог. Сейчас, решили они, их детище — борьба с произволом царизма, а в борьбе жизнь бурлит, как горный швейцарский ручей.

Солнечным осенним днём на перрон женевского вокзала сошла закутанная в плащи пара. В саквояже господина лежали паспорта на имя супругов Евгения Львивича и Дарьи Антоновны, дворян Горецких, приехавших на лечение на воды.

Глава VII

— Ура! Мы с papan едем на моторе в Аничков дворец, в гости к бабушке, и ещё увидим там тётю Ольгу, — Оля и Таня, в нарядых светлых платьицах, радостные ворвались в будуар Аликс, и бросилиь обнимать maman.

Он поцеловал жене руку. Она лежала на кушетке и что-то шила, но по её тяжёлому взгляду он понял, что ей не здоровится. Аликс часто мучили головные боли, но она никогда ему не жаловалась.

— Милая, а может быть, и ты поедешь с нами? — больше для детей, чем для себя задал он этот дежурный вопрос. Аликс видела свекровь лишь на тех приёмах, куда не пойти ей было нельзя.

— Прости, дорогой, но мне не здоровится, — всегда отвечала она.

«Сегодня оно и к лучшему» — подумал он.

Пока дочери будут общаться с бабушкой и тётей, пить чай и играть в свои игры, он встретится с одним господином.

Григорий Ильич Руднев был близким другом его детства. Матушка Гриши Ольга Сергеевна Руднева воспитывала его и брата Жоржика до их двенадцатилетия, и жила со своими детьми в отведённой им маленькой квартирке во дворце. После его доверили знаменитым наставникам, но мальчики не утратили дружбы, изредка встречаясь на пргулках, и называли друг друга теми же детскими именами.

Ольга Сергеевна давно уже поселилась на даче в Лигово и воспитывала уже своих внуков — Гриша завёл семью, но с женой не ладил, и поэтому жил один, увлекшись сочинительством — иногда он печатал в журналах юмористические рассказы, которые всегда с интересом и его Ники, а мадам Руднева по старой памяти запросто навещала царя, иногда передавая ему записочки с просьбами помочь какой-нибудь знакомой обиженной сироте или старушке. Он всякий раз одобрял её просьбы, и ещё приказывал выдать просящим немного денег.

Его рассказы о визитах матушки Гриши Аликс раздражали:

— Мадам Руднева нас когда-нибудь разорит! Ох, если бы знали те бунтовщики, какой ты добрый, то давно оставили бы нас в покое.

После январских событий того страшного воскресенья она и слышать не могла о бунтах, стачках и восстаниях. Одно только слово «революция» выводило её из себя.

Он гулял по дворцовому саду, и невольно ушёл в воспоминания — среди множества деревьев и кустов соловьи здесь пели, как в густом лесу.

Он не особенно любил Аничков — их семья проводила здесь только осень и зиму, переезжая на лето в Петергоф или в Крым. После свадьбы он вновь поселился в Аничковом с Аликс и maman — этот дворец стал их с женой первым общим домом.

Аликс приехала к нему в Крым в те дни, когда там умирал его отец, а он, будущий царь был напуган и растерян: его окружению давно было ясно, какой из него выйдет правитель. Он уже задумал уйти в монастырь, и за это его бы не осудили, но небрежность подданных к её жениху возмутила его невесту:

— Ники, почему ты не можешь сделать так, чтобы тебя слушались? Главный человек в этой стране — ты, не забывай об этом, — учила она его.

А ему казалось вполне разумным, что доклады о здоровье его отца доктора делают не наследнику трона, а его матери.

После смерти отца траурный поезд с его телом направился в Санкт-Петербург. На похороны вся семья ехала в одном поезде со свитой, докторами и прислугой. В дороге все рыдали, и кому-то постоянно было дурно. Усталые, выходили на станциях подышать свежим воздухом и размяться.

Как-то раз он гулял по перрону, и уже входя в вагон, услыхал обрывок чьего-то разговора:

— … Какая мать, такая и жена, — пробулькал в темноте чей-то мужской голос.

«Какая мать, такая и жена» — запомнил он.

Наверное, можно было ему и остаться с Малей — жаждавших править Россией и более подходящих на роль царя среди его дядюшек хватает. Молодой неумелый племянник на троне для них вызов.

Дядюшки и сами крутили романы с незнатным дамами, и, тайно женившись на них, после подолгу жили за границей. Да что там далеко ходить — сам papan в юности хотел бежать с фрейлиной его матери. Слава Богу, его вовремя остановили, но это отец, это мощь!

А почему бы и ему не поселиться с Малей где-нибудь во Франции? Они даже обсуждали с ней это, но в последний момент он испугался, и сразу поехал в Дармштадт просить руки Аликс — отец сказал, что ходить холостым его наследнику не гоже, а партии лучше, чем она не было. Разумеется, по поводу «лучшей партии» многие и поспорят, но её собранность и хватку в те дни, когда умирал его отец, оценили все, что при частых болезнях внешне хрупкой принцессы удивляло.

И всё же они создали крепкую семью, у них прекрасные дети, Аликс хорошая хозяйка и мать. Больше он ни о чём не