хотите сказать, что вы всю свою жизнь и все силы отдали на писание опер?

Дюринг

Да, всю жизнь...

Жерардо

И у вас теперь ничего не осталось в жизни, как только добиться постановки?

Дюринг

Ничего больше.

Жерардо

Те композиторы, каких я знаю, поступают как раз наоборот. Оперы они пишут само собой, а все свои силы тратят на то, чтобы проводить оперы на сцену.

Дюринг

Ну, таким господам я не завидую...

Жерардо

Не завидуете?, Это, друг мой, взаимно. Надо же быть чем нибудь... Назовите мне хоть одного знаменитого человека, который бы в этом смысле не взялся за ум. Если не быть композитором, так надо сделаться чем нибудь другим и нечего по этому поводу приходить в отчаяние... Я, раньше чем сделаться певцом на Вагнеровские роли, занимался другим делом и был вполне доволен им. Не от нас зависит, чем мы призваны быть на этом свете. Иначе каждый мог бы достичь, чего угодно. Знаете ли, чем я был, пока у меня открыли голос? Я был помощником у обойщика. Вы знаете, что это значит? (жест) Я наклеивал клейстером обои на стенах. Я никогда не скрываю своего низменного происхождения... Представьте себе, что я в один прекрасный день вдруг вбил бы себе в голову мысль переменить ремесло обойщика на ремесло артиста. Вы знаете, что со мной за это сделали бы?

Дюринг

Вас упрятали бы в сумасшедший дом.

Жерардо

И были бы правы. Кто не удовлетворяется тем, что он есть, тот губит всю свою жизнь. Здоровый человек делает то, в чем ему сопутствует счастье. Если же счастья нет, то он выбирает другое дело. Вы вот ссылались на мнение о вас ваших друзей; но это ведь так но трудно получить от друзей признание, которое их авторам ничего не стоит. С пятнадцати лет мне платили за каждый мой шаг, и я читал бы позором, если бы мне пришлось сделать что нибудь даром. А у вас пятьдесят лет бесплодной борьбы! Самую упрямую голову это должно было отрезвить и убедить в полной тщетности ее мечтаний. Подумайте, что вы извлекли из своей жизни! Это было сплошное мотовство, преступная расточительность. Каких нибудь необыкновенных целей у меня никогда не было, но я могу вас уверить, профессор, что с самого раннего детства у меня никогда не было столько свободного времени, чтобы целую неделю слоняться под окнами. И подумать только, что это приходится делать в старости, имея седую голову на плечах! Про себя скажу, что у меня никогда не хватило бы для этого силы воли.

Дюринг

Но с такой оперой в руках! И я делаю это не для себя, я делаю это для моего искусства!

Жерардо

Вы переоцениваете искусство... Дело в том, что искусство — это совсем не то, что о нем думают люди.

Дюринг

Для меня это — высшее, что есть на земле.

Жерардо

Ну... так думают все, для кого подобный взгляд выгоден. А в сущности мы, художники — предмет роскоши для буржуазии; она его оплачивает и обе стороны торгуются при этом во-всю. Если бы вы были правы, то как была бы возможна постановка «Валкирии», содержание которой должно бы оттолкнуть публику? А когда я пою Зигмунда, то самые заботливые матери приводят своих 13-ти и 14-ти-летних дочерей. И я, находясь на сцене, совершенно ясно сознаю, что никто во всем зрительном зале не вдумывается в сущности в то, что происходит у нас, на сцене. Если бы публика вдумывалась, если бы зрители замечали это, то они разбежались бы... Они это и делали — пока опера была новинкой, теперь же они привыкли и научились игнорировать; они не замечают этого точно так же, как не замечают воздуха, которые отделяет их от сцены. Вот он, настоящий смысл того, что вы называете искусством. Вот чему вы отдали в жертву пятьдесят лет своей жизни! А мы, художники, поступаем наоборот: наша единственная задача — каждый вечер отдавать себя в жертву платящей публике. Материальные интересы стерегут нас на каждом шагу. Каждое дыхание наше принадлежит публике. И оттого, что мы продаем себя за деньги, никогда нельзя решить окончательно — надо ли за это еще больше поклоняться нам или еще больше презирать? Вы подумайте — как мало народу пришло вчера в театр для того, чтобы послушать мое пение, и как много таких, которые пришли поглазеть на меня совершенно так, как они глазели бы на китайского императора! Знаете ли вы, к чему в сущности сводятся художественные потребности публики? Кричать браво, бросать цветы и венки, запастись темой для разговора, показать себя другим, охать и ахать, иногда выпречь лошадей из кареты артиста — вот реальные потребности, которым я удовлетворяю. И если мне за это платят полмиллиона, то зато я доставляю хлеб целому легиону извозчиков, писателей, портных цветочных торговцев, содержателей кафэ и т. д. И золото постоянно течет и находится в обороте. Оно как кровь течет по жилам и возвращается. Молодые барышни находят женихов, старые девы выходят замуж, жены попадают в объятия друга дома, а бабушки приобретают неисчерпаемый запас для болтовни. Прибавьте сюда несчастные случаи и преступления: у кассы задавили на смерть ребенка, у какой-то дамы украли порт-монэ, какой-то господин в театре заболел острым помешательством — а на всем этом зарабатывают врачи и адвокаты... (кашляет) А тут еще завтрашний Тристан! Я рассказываю вам все это не из тщеславия, а для того, чтобы исцелить вас от вашей грубой ошибки. Чтобы узнать чего стоит человек, надо брать меркой жизнь, а не внутренние убеждения, те убеждения, которые складываются после долголетнего копания в собственно душе. Я ведь тоже не выходил на рынок, меня отыскали другие... Непризнанных гениев не бывает. И неправда будто мы владыки своей судьбы, — человек, от самого рождения обречен на рабство!

Дюринг (перелистывая партитуру)

А вот... послушайте, я сейчас сыграю вам первую сцену второго акта. Сцена представляет красивый парк, знаете — как на знаменитой картине «Embarquement pour Cythère»...

Жерардо

Но я же говорю вам, что у меня нет времени! И что я узнаю из нескольких случайных отрывков?

Дюринг (медленно сворачивает партитуру)

Вы обо мне все-таки слишком низкого мнения, сударь! Не забудьте, однако, что не всем так незнакомо мое имя, как вам! Меня знают и обо мне упоминают. Даже у Вагнера в его сочинениях нередко упоминается обо мне. И знаете, умри я сегодня