Игнатий не шевелился. Народ вокруг немного ожил, по кучке людей пробежал шепоток: «Чего стряслось-то?» – «А ты не знаешь? Ленка евойная помирать собралась». – «Дочка?» – «Ну, а то кто…» – «А чего с ней?» – «Да горячка напала, неделю как мечется». – «Менингит это, вот что. У Хохловых мальчонка зимой так же помер». – «Фершал был, говорит, это, помрет… Медицина – того, бессильна». – «А Игнатка, глядишь – и отмолит». – «Не станет он для такого ирода отмаливать». – «А дите-то чем виновато?» – «Так яблочко от яблоньки…» – «А ты почем знаешь? Ей и двенадцати нету…»

– Умоли! Кого хочешь – только чтоб жила! Или хоть руки возложи на нее! – надрывался Сомряков. – Денег дам!.. Дом построю!..

– Пойдем, – тихо сказал Игнат. – Посмотрим…

На улице седое солнце подглядывало сквозь туман. Из-под липких желто-зеленых листьев красными пушистыми гусеничками падали людям под ноги длинные сережки. Небольшая группа верующих, куда инстинктивно влилась и я, вприпрыжку бежала по песчаной дороге за идущими широким шагом плечом к плечу мужчинами, один из которых святой, а другой – подонок. Солидный бревенчатый пятистенок, принадлежащий последнему, как раз показался за поворотом, когда к шествию подбежала заплаканная женщина в грязном переднике, в которой кто-то узнал сестру старосты, и, утираясь концом головного платка, еще издалека хрипло крикнула:

– Поздно! Померла! Только что! Не трогай никого, иди домой!

Я видела, как Игнат крепко схватил разом обвисшую руку фашистского холуя:

– Никого не слушай, – коротко приказал он. – Только Христу верь.

Мы все продолжили путь, оставляя женщину позади. У калитки Игнат обернулся:

– Не надо за нами ходить, – и никто не посмел ослушаться.

Принесшая скорбную весть женщина приковыляла вслед за нами.

– Точно померла? – спросил кто-то.

– Точней некуда, – ответила она. – Горела, бормотала – да и затихла вдруг, вытянулась вся… И свет в глазах потух. Так и лежит, холодная уж… Ничего не попишешь.

Из дома в эту секунду донеслись хриплые крики – но почему-то не скорбные, а словно восторженные. Кричали мужчины, женщины, дети, сливались слова… У меня бурно заколотилось сердце. Потом кто-то маленький и растрепанный выскочил на крыльцо:

– Живая! Села и говорит! – и прыгнул обратно в дом.

Люди бросились к дверям, началось невообразимое. Вскоре стало ясно, что никакой ошибки нет: девочка действительно очнулась, позвала родителей и попросила поесть, хотя за несколько минут до этого уже коченела, как утверждают буквально все вокруг. Массовый гипноз? Чудо? Ответ на мое недоумение? Я не стала дожидаться развязки – повернулась и поплелась домой, едва ступая от усталости и потрясения.

Интересно, если кому-то доведется перечитать эту запись спустя много, много лет, – что он подумает? Удивится? Посмеется? Приведет рациональное объяснение?

Что касается меня, то я не делаю ни того, ни другого, ни третьего. Это просто было. И я тому пока живой свидетель.

А там, в Ленинграде, найдется ли для Капельки свой монах Игнатий?

***

– Ну, теперь ты убедился, что это не она?

– Да, кажется…

Евина машиненка остро напоминала клопа – такая же маленькая, круглая, коричневая и – шустрая. Она как раз бойко миновала злосчастную остановку под Псковом и невежливо остановилась, а сразу за ней к остановке пришвартовался высокий синий автобус. Любовники, напряженно обернувшись, смотрели через заднее стекло: по ступенькам гуськом поднимались в салон пассажиры, и каждый на полминуты вынужден был задержаться у раскрытой передней двери, ожидая, пока предыдущий человек расплатится с водителем и протиснется дальше. Толстуха с ужасающим леопардовым принтом по всей поверхности непонятной одежды, два одинаковых парня в джинсах и черных косухах, заскорузлый усталый мужик и высокая крашеная блондинка в короткой юбке и на каблуках.

– Раньше у нее туфли красные были… – нерешительно прошептал Арс.

– Она тебе что – подписывалась вечно в одних и тех же туфлях ходить?! – рассердилась Ева. – Все и так ясно: обычная провинциальная девица, которая считает, что, чем пышней и ярче у нее волосы и морда, тем она красивей. Наверное, часто отсюда ездит по каким-нибудь делам. И в тот раз тоже, конечно, ждала автобус! Только ты так жаждал узнать свою ожившую покойницу, что, разумеется, ее и увидел… Я тоже подтверждаю: это другая. Ту я запомнила: небо и земля.

– Пожалуй, пожалуй… – бормотал Арс, страстно желая, чтобы и на этот раз его подруга, как всегда, оказалась права, и изо всех сил пытаясь в этом утвердиться. – Ну, что, махнем к Харону?

Она скривилась:

– Это уж извините. Сельская экзотика – не моя чашка чая. Без меня, пожалуйста. Давай сейчас быстро перекусим где-нибудь – и домой.

– Поедем в Псков, найдем ресторанчик… – неуверенно предложил он.

Любовница снова поморщилась:

– Уйму времени потратим… Давай лучше на трассе остановимся в частном кафе каком-нибудь…

Арс с радостью повиновался ей, привычно чувствуя себя виноватым: истерил, рефлексировал, женщину задергал, потащил незнамо куда, а ведь могли бы в Карелию, например, съездить на пару дней, в себя прийти… Стряхнуть с себя весь этот морок… Дневник бабушкин дочитать – а там, глядишь, Харон и продолжение отыщет… Может, еще не поздно?

Они ехали по трассе дальше, вновь оказавшись на объездной дороге, и он услужливо вертел головой в поисках подходящего пункта питания. Слева вдруг выросла белая полусфера на высоких тонких подпорках, странно сужавшихся книзу. Арс удивленно проводил ее взглядом, но Ева неожиданно объяснила:

– Это памятник десантникам какой-то там роты – видишь, здесь военная часть… Мне лет пятнадцать было, как раз в двухтысячном, когда они погибли в Чечне – всей ротой. Мы с мамой гостили тогда у ее подруги в Пскове – и вдруг к местному главному собору привезли гробы… Много гробов… И такие толпы людей собрались… Начальство понаехало… Плакали… А когда мы через несколько лет опять собрались сюда, то этот памятник уже стоял. В виде парашюта. А внутри купола – копии их подписей.

– Шестая рота, – припомнил Арс. – Было девяносто парней, а выжило, кажется, только шесть. А чеченов – около тысячи, если не ошибаюсь.

Он глянул на Еву просто так, без задней мысли, – но вдруг увидел, что ее губы сжаты в злую упрямую ниточку, и, не успел он спросить, в чем дело, как подруга взорвалась:

– А сейчас сюда опять привозят гробы! И чуть ли не больше, чем тогда! Я знаю – у нас на работе у одной тетки родственники здесь живут, так в семье их друзей – сына-офицера в цинковом гробу доставили! Он был один из тех, кто брал штурмом тот проклятый аэродром – как его? –