дергающая боль не давала ему спать несколько дней кряду – и он уже не знал, от чего страдает больше – от гниющей раны или отсутствия сна. Лишь иногда удавалось несчастному забыться – но тогда он мучительно бредил, срывая бинты и биясь головой о стену… Фельдшер, добытый бабкой через несколько дней, схватился за голову: по его мнению, спасти раненого могла только срочная ампутация, он брался найти доктора с инструментом и хлороформом, но кто-то вспомнил о странном «мирском» монахе, обитавшем в райцентре, и, будто бы, умевшем, «отмаливать» страждущих. За Игнатом послали, он глянул на рану и неожиданно для всех, вместо молитвы, велел изловить простую зеленую лягушку, аккуратно содрать с нее кожу и принести. Кто-то из соседей выполнил распоряжение из чистого любопытства, а Игнат, обмыв Трофиму рану, привязал к ней лягушечью шкурку. Уважительно окружившая одр болезни дальняя бабкина родня отнеслась к происходящему с полным пониманием: в глазах этих уже достаточно сбитых с толку людей «знахарство», само собой подразумевавшееся, и молитва, на которую немедленно встал в красный угол монах, были явлениями совершенно одного порядка. А Трофим вдруг крепко уснул. Сам не понял, как, – ведь муки уже неделю были неотступны! И проспал беспробудным, целительным сном часов пятнадцать, как раз до прихода фельдшера и врача, не доставшего хлороформа, заменить который предполагалось лошадиной дозой самогона. Доктор казался мрачней тучи – люто пытать пациентов ему совсем не нравилось. Фельдшер осторожно разбинтовал больную ногу, и челюсть его отвисла: из скукожившейся раны торчал плотный стержень спрессованного гноя, который врач просто вытащил пальцами, поразившись его невиданной длине и толщине, а под ним рана оказалась совершенно чистой, будто промытой… После нескольких перевязок она быстро и почти безболезненно затянулась, а боец вернулся в строй, унося в сердце благодарность своему настоящему избавителю – монаху Игнатию. Напрасно тот, чуть не плача, уверял всех кругом, что в лягушечьей коже присутствуют мощные целебные вещества, убивающие микробы, о чем он узнал еще ребенком от прабабушки, которая в молодости была вовсе не знахаркой, а обычной дворовой девкой в Михайловском, имении Надежды Осиповны Пушкиной! Никто не поверил в то, что такой «колдовской» предмет, как квакушкина «одежка», может заживить страшную рану сам по себе, без применения тайных заклятий…

– Я просто помолился о здравии болящего, – сказал Игнат и сейчас, вырванный из дружеских объятий. – Как сделал бы это, если б Трофима лечили порошками…

– Ты наш человек, Игнатий! – растроганно сказал Трофим. – Я за тебя теперь всегда – в огонь и в воду, только скажи…

Так что оладьи не реквизировали, и мы дружно уселись вокруг стола, отправив в дозор Руфиных мальчишек с оладушками в карманах. Речь за едой шла о предстоящей партизанскому отряду в ближайшие дни операции: они намеревались захватить грузовик с оружием, который должен был тайно пройти через Лехно в сторону Пскова, сопровождаемый отрядом автоматчиков из местного гарнизона, – небольшим, чтобы не привлекать лишнего внимания. Эту совершенно секретную информацию передали уцелевшие псковские подпольщики – действительно смелые, даже отчаянные люди, которые, будучи схваченными гестапо, все как один чудесным образом молчат на допросах под пытками и так же молча идут на виселицу, – потому ячейка и не уничтожена до сих пор… Руфа, как и ее отец, – признанные действующие подпольщики, причем, не рядовые; мне тоже доверяли как регулярно помогающему партизанам человеку, ну, а на Игната Трофим и вовсе смотрел обожающим взглядом, приведшим на память недавнюю невесту русоголового Леля… Нас не стеснялись, и я вскоре уразумела, что на грузовик нападут у хорошо мне знакомой осиновой рощи, в удобном месте, где круто загибается дорога, и авангард на мотоциклах, завернувший за поворот, будет на несколько секунд отрезан от основного грузовика и быстро уничтожен, а пока сидящие в закрытом кузове солдаты разберутся, что к чему, большинство из них тоже покрошат прямо через брезент… В общем, операция предстоит даже не очень трудная, внезапность нападения практически обеспечивает успех.

Надо поскорей дописать и срочно спрятать дневник – мало ли что…

Осталось добавить немногое – наш странный разговор с Игнатом в моем саду после того, как Костя с Трофимом ушли в отряд, Толя и Витя заснули, а Руфа откровенно сказала, что завтра в шесть утра ей вставать на работу (она по-прежнему колхозный счетовод), как и мне – в пять…

Мы с Игнатом вышли в живую, как бы дышащую апрельскую ночь. Монах держал притушенную «летучую мышь» – но она, в принципе, была не нужна: полновесная луна, как тяжелый пшеничный каравай, зависла над моими потеплевшими и набухшими яблонями, звездная россыпь переливалась в ярком, словно праздничном небе, после пропахшей махоркой избы воздух казался целительным, словно исполненным таинственной благодати. Мы одновременно задрали головы.

– Как хорошо! – вырвалось у меня. – Какая весна! Вы не думаете, Игнат, что война обязательно кончится весной?

Он помедлил, потом с силой сказал:

– Хорошо, да! – и добавил: – На Пасху… Но не на следующую. И даже не через одну.

Все очарование ясной весенней ночи померкло в один миг. Я уже верила этому человеку, верней, верила, что он знает нечто, неизвестное никому на земле. А он взял и сказал, что впереди – вечность. В Аиде. За Летой и Стиксом. Я помолчала, а потом мрачно проговорила:

– Конечно. Что такое для Истории три, четыре года? Она режет время эпохами. В какой-то из них окажемся мы?! Никто и не задумается, что здесь у нас каждая секунда была на счету…

Я взошла на крыльцо, не желая видеть эту обманчивую ночь, обещающую скорое избавление:

– Спокойной ночи, Игнат. Вам удобней зайти со своей стороны дома…

Но монах не слушал меня:

– Постойте! Я понял! Я только сейчас понял, когда вы начали – История, эпохи… Нет никакой Истории! Совсем нет, слышите?! Человеческая История – я имею в виду, настоящая, та, которая была задумана изначально, – и не начиналась еще! Первые люди пали в грехе – и лишили своих потомков той единственно правильной Истории, которая должна была начаться! И она не началась, потому что люди – такие, какими они стали, – просто не могли творить ее! А мы с вами… И эта война… И другие войны, которые были и будут… Это все – доисторическая возня… Шелуха… Как у луковицы. И она просто отпадет, ничего от нее не останется! Мы с вами – пещерные люди, Мария! Доисторические! Потом мы и не вспомним о том, что теперь так важно…

– Когда – потом? – спросила я. – Вы имеете