повседневной рутине. Есть ограниченное число способов прищемить, избить, проткнуть, содрать кожу и покалечить человека так, чтобы оставить его в состоянии исправить проступок перед бандой. А если проступок непростителен, то самые простые методы развязки — лучшие: пуля в затылок или проволочная удавка, затянутая на горле с могильной решимостью. Но любящая женщина расширила ему ум. За те годы, что Алана читала ему вслух почти каждый вечер и в дождливые выходные после обеда, он научился ценить хитроумных героев и ловкие сюжетные повороты. И вот один такой поворот приходит ему в голову — и он неотразим.

Он отступает от зияющего входа в «Целые фрукты», чтобы не попасться на глаза стрелку, если тот вдруг оглянется, и изучает расклад трупов: под какими углами они лежат друг к другу, как согнуты ноги и поджаты — или не поджаты — руки, как у одного капюшон сдёрнут с головы, а у трёх нет, и прочие тонкости художественной композиции Смерти. Все они в чёрных дождевиках с капюшонами — бандовская выдача, как и у него. К сожалению, времени нет: он не может оттащить одного из них и занять его место.

Однако когда стрелок вернётся с Ниной и юным Джоном, он постарается как можно быстрее провести их мимо этой жуткой сцены. Он будет, да, осматривать ночь в поисках угроз, но он будет ждать опасности стоящей во весь рост, в позе для стрельбы, или на ногах и в быстром движении. Он не будет смотреть на мёртвых — они не могут причинить ему вреда. А если он не смотрит на них, он не заметит, что их пять, а не четыре.

Мысли у Орландо мчатся, но сердце бьётся медленно и ровно: он уверен, что автор хитрой уловки увидит, как она разворачивается точно по плану, — как это бывает в романах. Орландо решает, что не должен лежать лицом к двери упаковочного цеха. Если вдруг стрелок глянет вниз и заметит движение глаз или моргание ресниц, фокус сорвётся. Орландо ложится на бок возле покойного Кубы, вне перекрёстных лучей фонариков, спиной к зданию, головой к северному концу двора — туда, где, как он считает, их самый вероятный путь. Дождевик расстёгнут до середины груди; правая рука спрятана внутри, пистолет прижат к сердцу и крепко сжат. Левую руку он закидывает назад, ладонью вверх, как ему представляется, она могла бы упасть в смертных судорогах; полы плаща уложены как надо. Когда они пройдут мимо, стремясь поскорее выбраться из сада на любом транспорте, на котором прибыл стрелок, Орландо сядет и расстреляет их в спину, с близкой дистанции. Сейчас от него требуется только одно — немного терпения.

* * *

Меняя магазин AR-15 на запасной, Майкл предупреждает их одним прошептанным словом:

— Тихо.

Держа сумку-дафл, Джон следует за матерью из кладовки, где они прятались.

Майкл говорит:

— Один ещё жив.

Убирая пистолет, Нина решает всё-таки оставить его в руке, а фонарик — сунуть в карман.

В тусклом сиянии прикрытого луча Майкла мать и сын словно плывут в воздухе — как одни лишь образы людей, которые когда-то принадлежали этому миру, а теперь задержались здесь, чтобы его тревожить.

Жестами он показывает, что пойдёт первым, а Нина должна идти за Джоном.

— Возьми.

Шёпотом он вкладывает фонарик в свободную руку мальчика и выключает его.

— Пользуйся только если я скажу.

Поглощённый темнотой, мальчик отвечает без дрожи и без колебания:

— Хорошо.

— Мы пройдём мимо мёртвых, — шепчет Майкл. — Просто отвернись.

И он ведёт их к фасаду упаковочного цеха: одна рука на пистолетной рукояти винтовки, другая крепко держит цевьё на середине ствола, приклад прижат к плечу.

* * *

Притворяясь мёртвым, Орландо смакует мысль о том, как расскажет об этом Алане, когда увидит её в следующий раз. За годы, пока он слушал истории, которые она читала вслух, он научился превращать события своего дня в маленькие рассказы, которые часто вырывают у его дамы аханье удивления, или дрожь ужаса, или смех чистого восторга. Ему кажется, что этим он отдаёт долг, возвращает ей часть того удовольствия, которое она показала ему — удовольствия, скрытого в рассказывании историй. Она научила его большему, чем он мог бы представить, когда после знакомства через «Очарование сейчас» они пошли на первое свидание, — и самый важный урок в том, что успешные отношения строятся на умении отдавать. Кто бы мог подумать? Орландо особенно поразило, что это верно для секса не меньше, чем для всего остального. До Аланы ему и в голову не приходило, что чувствует девушка, когда он это с ней делает. Теперь ему смешно осознавать: он предполагал, что девушки вообще не получают от этого удовольствия, что они только притворяются в восторге — чтобы получить деньги или, если они не шлюхи, чтобы избежать побоев за то, что не подпитывают мужскую гордость фальшивыми оргазмическими воплями. В какие-то дни ему кажется, что он любит Алану, а в какие-то он знает, что любит её, — но больше не бывает дня, когда он сомневается, что любит её.

Орландо думает об этом парне, который возник из ниоткуда, о загадочном стрелке, и пытается понять, что им движет. Он точно не коп: копы никогда не приходят в одиночку и не валят семерых за один заход, не показав жетон и не крикнув всем бросить оружие. К тому же в последние годы между бандами и многими окружными прокурорами сложились взаимное уважение и общие интересы; между бандами и самыми здравомыслящими политиками — тоже; и даже между бандами и некоторыми шерифами и начальниками полиции, которые осознали бессмысленность рисковать жизнью, когда прежний, осуждающий истеблишмент эволюционировал и теперь включает и законодателей, и нарушителей закона, признающих мудрость сотрудничества.

В миг внезапного озарения Орландо делает вывод: ни один человек в одиночку не пойдёт против восьми вооружённых гангстеров ради денег, или мести, или развлечения, и уж точно не из принципа, — только ради одного: любви. До Аланы он бы до такого прозрения не дошёл. У Нины есть парень, о котором Алим и не знал, парень, который ради неё сделает что угодно — даже высунется под пули, лишь бы свалить главаря банды и его главных людей. Это снова «Ромео и Джульетта», «Когда Гарри встретил Салли», «Бонни и Клайд»; это то, от чего вращается мир, даже если некоторым парням, вроде Орландо, нужно прожить полжизни, чтобы понять, что именно. Масуд и Спидо наверняка мертвы — так