фургон, везут на заброшенный склад, раздевают догола, стяжками притягивают к стулу, приставляют к его хозяйству боевой нож и подробно объясняют, как ему придётся мочиться всю оставшуюся жизнь, если он не умрёт от кровопотери. Если ему повезёт дожить до операции по отведению мочи, струя будет наполнять наружный мешок-мочеприёмник, который ему придётся опорожнять вручную. Орландо всегда заканчивает встречу тем, что предупреждает тупого юнца: никому не рассказывать об этом и быть милым с учительницей английского — неизменно милым и послушным, — иначе второго предупреждения не будет. Никаких вторых шансов. В следующий раз всё, что у него там болтается, отрежут, и если он когда-нибудь снова будет настолько счастлив, что запоёт, то запоёт он ультра-сопрано.

Алана объясняла Орландо, что он не плохой человек — по сравнению со столькими другими в этом всё более тёмном мире. Да, его любимое опьяняющее — вино насилия, но он творит насилие над теми, кто считает, будто для них не существует правил; значит, он поддерживает порядок у себя в округе, хотя с той же лёгкостью мог бы обрушить насилие на невиновных, как это делают многие. Она говорит, он — кара, как Моисей в Библии был карой. Кары оказывают услугу, без которой цивилизация не может существовать. Каждый раз, когда она говорит ему это, она затем занимается с ним любовью, пока он не выдохнется. Он думает, что однажды она станет потрясающим секретарём по вопросам образования.

Сейчас он хотел бы быть дома, слушать, как она читает роман, вместо того чтобы патрулировать это одинокое шоссе, и он дивится тому, что он — человек, так и не закончивший девятый класс, — может иметь в любовницах такую красивую и блестящую женщину. Завоевав любовь такого ангела, как Алана, он уж точно сумеет научиться играть на гитаре; пожалуй, он даже купит себе новую.

Очередь быстрых винтовочных выстрелов обрывает мечтательность Орландо. Он инстинктивно приседает, но стреляют не по нему. Крики режут ночь — такие острые от боли и ужаса, что кажется, вместе с ними должны вспыхивать тонкие, как кремень, искры света, пока эти крики, проходя, будто правят и затачивают всё на своём пути. Ещё выстрелы и предсмертные вопли позволяют ему — по наитию и догадке — определить, где происходит бойня. Он выхватывает свой SIG P245, перепрыгивает через водоотводную канаву и торопится сквозь дождь, тьму и деревья — в их упорядоченном, но бесполезном изобилии.

Жизни ты можешь избегать, но смерти не избежишь

Майкл знает: это предприятие погубили чиновники — власть у них была немалая, а мудрости никакой; его разорила нехватка воды, а теперь оно тонет в потопе, который никто даже не попытался направить в водохранилища. И всё же, когда он крадучись пробирается между «Целыми фруктами» и «Специальными продуктами», прижимаясь спиной к стене первых, строения кажутся ему чем-то большим, чем просто заброшенные коробки из бетона, вагонки и гофрированного металла: словно здания во сне — одновременно обыденные, как офисные, и в то же время зловещие, как храмы богам, неизвестным на Земле.

Глаза у него полностью привыкли к темноте. Фонарики, валяющиеся в грязи возле четверых убитых, мимо которых он только что прошёл, и лучи, скользящие по лужам, ничуть не испортили ночного зрения: он щурился, не позволяя свету взять верх. И всё равно густая мгла не проясняется до конца, и снова и снова он замирает, уловив тёмные фигуры, которые оказываются призраками.

Когда он был совсем маленьким — на четвёртом и пятом году жизни, — он боялся темноты. По причине, понятной лишь его надломленной матери, Бет, она мучила его настойчивыми уверениями, что отец, Лайонел, раздавленный городским грузовиком ещё до первого дня рождения Майкла, вернулся из мёртвых. Она говорила, будто Лайонел — уже гниющий, кишащий червями — по ночам следит за их домом, жаждет схватить сына, утащить обратно на кладбище и спустить в могилу, в тот гроб, из которого он выкарабкался, раздирая крышку когтями. Твой отец — злой и завистливый человек. Он не хочет, чтобы ты нюхал цветы, когда он уже не может; его бесит, что ты ешь пирог, когда он больше не способен ни почувствовать вкус, ни проглотить ни крошки. Если осмелишься выйти один после заката, рассвета ты уже не увидишь. Возможно, стук в окно был всего лишь мотыльком, которого тянуло на свет, а странные шорохи на крыльце — енотом, обшаривающим всё подряд по своей енотьей привычке, и, возможно, грохот на крыше устроила соседская кошка, гоняющая крысу, — но Мать всегда знала: это Лайонел пробует оконную защёлку, дверной замок, прикидывает, не годится ли дымоход как вход в дом. Слишком маленький, чтобы понять: его мать в лучшем случае психически больна, а в худшем — получает удовольствие, мучая ребёнка и загоняя его в нервную покорность, он прожил те два последних дошкольных года у неё под пятой и в тихом ужасе перед закатом. Чтобы придать правдоподобия своим бредням о ходячем мертвеце, она заплатила слесарю: на переднюю дверь поставили два засовных замка и на заднюю — тоже два, а на окнах усилили все защёлки. Каждый день, ещё до темноты, она совершала с Майклом ритуальный обход дома — проверяла, что каждый замок и каждая защёлка заперты. Она плотно задёргивала шторы, чтобы завистливый мертвец не мог увидеть сына и чтобы это зрелище не разожгло в нём ещё более яростную страсть к воссоединению. Маленький Майкл спал с ночником, а когда просыпался после полуночи, сгустившиеся тени в том или ином углу или тьма за приоткрытой дверцей шкафа принимали облик человека, на которого он мог смотреть десять минут, двадцать, полчаса, боясь движения, которое подтвердит: отец проник в дом.

Почти сорок лет спустя, давно избавившись от страха перед ходячими мертвецами, Майкл всё же настороженно относится к призракам, которые рождает эта дождливая ночь, потому что один из них может оказаться не призраком, а человеком с оружием. Дойдя до конца длинного здания, он смотрит на север — мимо заднего фронтона «Целых фруктов», — потом на юг, вдоль тыльной стороны «Специальных продуктов». На западе по-прежнему тянется бесконечная вереница мёртвых деревьев. Этот вид всё сильнее угнетает его, словно подтверждая теорию о том, что есть люди, которые создают и строят, и есть люди, которые умеют только разрушать — и вторые побеждают, потому что их работа требует меньше мысли и труда.

Алим, скорее всего, не свернул направо и не вошёл в «Целые фрукты», перед которыми