раз! В конце концов он не выдержал и разозлился на моджтахида: «Ты надо мной издеваешься! Сколько бы раз я ни повторял „йа-алла“, лучше не становится». Тогда моджтахид сказал: «Завтра утром выйди из главных ворот города, подойди к первому встречному, схвати его за воротник и не отпускай, пока он не даст тебе денег». Лавочник поступил ровно так, как наказывал моджтахид. Первым встречным оказался араб, ужасный на вид, как мангалорский див. Араб отвел лавочника в пещеру. В пещере томились два узника, закованные в кандалы, а вокруг них валялись человеческие кости. Тут-то лавочник и понял, что араб этот – людоед. Он хотел бежать, но людоед схватил его за запястье. «Йа-алла!» – вскричал в ужасе лавочник. И в тот же миг араб растаял в воздухе. Лавочник освободил узников, все трое собрали деньги и драгоценности, принадлежавшие мертвецам, которых сожрал людоед, и с полными карманами вышли из пещеры. А мораль в том, что на этот раз лавочник сказал «йа-алла» от всего сердца. Вот так и я: уж если скорблю, так от всего сердца.

Так закончил кучер, и на лице у него было написано, что он ни разу в жизни не скорбел, уж тем более от всего сердца.

По дороге нам попалась глинобитная постройка, обнесенная редутом. Кучер сказал: «Это место называется Абударда. Люди приходят сюда варить волшебный суп. Сваришь аш-э реште, и любое твое желание сбудется». На подъезде к околотку Колахдун (он же – Гарделан) он остановил лошадей под навесом. Перед нами были главные ворота Насрабада, архитектурный памятник восьмисотлетней давности, известный своими изразцами. Я вылез из дрожек и направился было к воротам, но меня тут же окликнула завернутая в чадру старуха: «Что ж ты собачку-то свою не захватил? Иди, иди, нечего тебе тут делать». Под аркой стояли двое ахундов и несколько селян весьма недружелюбного вида. Кучер усмехнулся: «В день Ашура вас и вашу собачку тут могут огреть лопатой». Я понял, что к его предостережению стоит прислушаться, и, махнув рукой на изразцы, запрыгнул обратно в дрожки.

Проехав еще немного, мы остановились у большого ручья, вылезли из дрожек, привязали Барни к сбруе, чтобы он не побежал за нами, и последовали за местным гидом к мейдану, где вездесущие плакальщики колотили себя в грудь и рыдали в голос. На противоположной стороне мейдана возвышались два кирпичных минарета, облицованных глазурованной плиткой, с навершиями в виде деревянных рогаток. Это и есть знаменитый Монар Джанбан, то есть «пляшущие минареты». При входе в сахн становится ясно, что мавзолей недавно отреставрирован. Между минаретами – айван в форме арки, а в айване – прямоугольная усыпальница на возвышении с арабской надписью на надгробной плите: «Абдулла Мохаммед ибн Махмуд Саклави, 1337 год». Но в путеводителе, с которым я ознакомился накануне, было написано, что Абдулла Саклави, покоящийся в усыпальнице Монар Джанбана, был соратником Худабенде[154]. То ли я разучился читать по-арабски, то ли в путеводителе содержится ошибка, то ли ошибка закралась в саму надгробную надпись… Все бывает. Углы гробницы украшают четыре конические башенки, к которым посетители привязывают дахиль[155], а на самой плите – молитвенник и свеча.

Мы с Разави взобрались на минарет по витой лестнице, очень узкой и неудобной. Взобравшись, мы попытались раскачать его, и минарет поддался, как будто и вправду пустился в пляс. С верхушки минарета открывается головокружительная панорама Исфахана и его окрестностей: зеленые пашни, башни-голубятни и маковые поля, как будто припорошенные снегом. Местные верят, что раскачать пляшущий минарет – добрая примета. Но по сравнению с другими архитектурными сокровищами Исфахана эти минареты не произвели на меня большого впечатления, и слава их, на мой взгляд, незаслуженна.

Теперь из всех достопримечательностей нам оставалась только гора Атешга, которая находится в двух фарсангах от Исфахана и полфарсанге отсюда. Наш проводник сказал нам, что на этой горе есть зороастрийский храм, построенный из необожженного кирпича, причем каждый кирпич весит не менее пятнадцати кило. Он предложил провести нас туда и даже накормить обедом, от чего мы, естественно, не могли отказаться. У подножия горы мы вылезли из дрожек. Конусообразная гора не выглядела такой уж высокой, казалось, на нее вполне можно было бы взобраться, если б мы нашли тропу, ведущую наверх. Месторасположение храма было выбрано как нельзя удачнее: снизу нам были хорошо видны обломки его древних стен, остов восьмидверной постройки[156] с обвалившимся потолком, а вокруг – несколько пристроек поменьше. В качестве строительного материала тут использовался кирпич-сырец, замешенный на глине, песке и тростнике. В тех местах, где кладка не была специально разрушена, эти прочные кирпичи до сих пор выглядят так, будто вылеплены вчера. Силы природы не властны над ними, и, если бы не человек с его склонностью к разрушению, они могли бы, вероятно, сохраняться в том же виде еще сто лет. С горы открывается прекрасный вид на Исфахан: серебряная полоска реки змеится через поля и наделы, похожие сверху на лоскутное одеяло, где каждый участок окрашен в свой особый оттенок зеленого. Хашт-дари, основная постройка святилища Атешга, расположенная на полпути к вершине, возвышается над остальными развалинами, которые, по-видимому, были пристройками к храму. Восемь одинаковых дверей с изогнутым верхом, каждая – в целый гяз[157] шириной, а над дверями во внутренние части фрамуг встроены ниши, но не стрельчатые, как в старых иранских домах. Фундамент Хашт-дари – из камня, кирпичные стены обмазаны глиной и оштукатурены. Центральную часть помещения занимает прямоугольный алтарь, выложенный камнем и похожий на те, что бывают в мечетях. Пока храм действовал, в середине алтаря было кострище для священного огня, но теперь оно засыпано песком. На противоположном склоне горы было когда-то еще одно капище, но от него ничего не осталось, кроме большой насыпи. В былые времена у подножия горы располагался город Ахле, а сама гора была названа в честь храма огня, Атешкаде, возведенного при Сасадинах, и, если верить местным, до сих пор почитается святым местом среди зороастрийцев.

Пока мой друг взбирался на насыпь с противоположной стороны, я достал из кармана газету, положил ее в середину алтаря и зажег священный огонь Атешкаде. Она с готовностью занялась и через минуту превратилась в пепел. Затем я с грехом пополам спустился обратно к подножию, продираясь через бурелом. Тем временем Барни, который был куда проворней нас, носился вверх-вниз по склону, подбегая то ко мне, то к моему другу, спускавшемуся с другой стороны. Когда мы наконец достигли подножия, нам повстречались четверо мальчишек из соседней деревни. Они явно собирались последовать нашему примеру и совершить