они стали молиться Господу за своего нерадивого отца. И тогда Господь сжалился над ними и вернул падишаху его прежнее обличье, и все они приняли христианство и построили вот эту церковь.

И хотя все вокруг буквально кричало нам, что церковь была построена мастерами эпохи шаха Аббаса, армянский гид стоял на своем и твердил, что ее построили армяне, и только армяне, а если сюда и приезжали европейские консультанты, то исключительно по приглашению армян. В конце концов он обвинил меня в злонамеренности: дескать, я прибыл в Исфахан только затем, чтобы дискредитировать великих армянских строителей. «Что ж, – ответил я, – в таком случае и мечеть Джами, и Чехель-Сотун, видимо, тоже построили армяне при поддержке выписанных ими европейцев».

Рядом с церковью находится небольшой музей, посвященный истории армянской эмиграции, там же – коллекция старых книг, религиозной атрибутики и искусства сефевидской эпохи, включая резную дверь с красивейшим образцом сохтекари[152]. Глядя на эту дверь, я наконец понял, как должны были выглядеть исчезнувшие двери в Чехель-Сотуне и Али-Капу. Музейный смотритель объяснил: когда Зиллэ-Султан уничтожал Хафт-даст, Намакдан и Айна-хану, одному армянину удалось спасти эту дверь и тайком переправить ее сюда. Также в коллекции имеются любопытнейшие изразцы с нанесенными на них портретами, обрамленными цветочным орнаментом и каллиграфией. По словам смотрителя, эти изразцы тоже принесли сюда из уничтоженного дворца Хафт-даст.

В последней комнате музея на стенах развешаны указы шаха Аббаса, Карим-хана Зенда и шаха Насреддина в поддержку армян. В целом этот музей мне понравился: все в нем сделано со вкусом, хоть коллекция и скромная. Хорошо, что хоть нашим меньшинствам удается беречь среди музейных экспонатов остатки иранского культурного наследия. Напоследок смотритель показал мне книгу посетителей, которая хранится в музейной канцелярии: там стояли подписи Рабиндраната Тагора, Диншаха Гадиали и японского консула.

После церкви мы посетили армянское кладбище. Чтобы попасть туда, нам пришлось довольно долго петлять пыльными улочками. Стояла жара, и мне вспомнились слова знакомого букиниста о том, что Исфахан в пору Ашура – унылое зрелище. Единственными, кто повстречался нам на пути, были два мальчугана и черепаха. Они с любопытством наблюдали за тем, как она ползет, будто раненый легионер, прикрывающийся своим щитом, с позором возвращающийся домой с поля битвы. Само кладбище, как выяснилось, не представляет особого интереса – просто несколько могильных плит посреди пустыни. Кажется, там похоронены какие-то вельможи из Европы, прибывшие в Исфахан во время правления шаха Аббаса. Но жара и усталость давали о себе знать, и мы не стали искать эти могилы, ограничившись созерцанием прекрасного вида на Исфахан, который открывается отсюда. Зато заглянули также на мусульманское кладбище и видели голубятни с их шахматной кладкой. Голубиный помет используется исфаханцами в качестве удобрения, и значение его для сельского хозяйства огромно, потому что почва здесь неплодородная, но, как говорят местные, «эта земля берет взятки». Взяток, то есть удобрений, требуется много, потому и голубятни попадаются чуть ли не на каждом шагу, но большинство из них разрушены, и никаких голубей там нет. За башнями – ровный участок земли, раньше там была взлетно-посадочная полоса. А чуть поодаль находится кладбище Абдул-Азим (другое название – Тахте-Фуляд), такое же заброшенное и неказистое, как армянское. Пара склепов, чьи купола облицованы плиткой, а стены – из красной глины, вот и все. Мой друг сказал, что так выглядит и Наджаф, священный город в Ираке. Впрочем, в отличие от армянского кладбища, здесь были люди – целая толпа плакальщиков, собравшаяся по случаю седьмого дня после смерти Казеруни.

Когда спустились сумерки, мы вернулись в город и пошли домой к моему другу. У входа в дом мы опустились на удобные стулья. Его жена, ирландка, вынесла нам чай с печеньем и тут же принялась расспрашивать меня о том, какие фильмы идут сейчас в Тегеране. Я назвал пару навскидку. «Эх, – вздохнула она, – а в Исфахане, хоть здешний климат для меня и полезней, совершенно нет никаких развлечений». Я возразил: «Но у вас есть дитя, а это сразу и развлечение, и головная боль, чего ж вам больше?» Она согласилась со мной и после уговоров привела свою дочь, маленькую госпожу Парвин Разави. У девочки были такие же пронзительно-голубые глаза, как и у ее матери. Вслед за ней из дома выбежал брыластый щенок с темными глазами-пуговками и черным носом. Его звали Барни. Он был ярым противником табачного дыма. Если бы в Иране возникло Общество против курения, он бы числился там в первых рядах. Дым раздражал его, и он использовал это в качестве удобного повода для своих неуемных выходок – для игривых скачков, для битвы с ковриком, для жевания занавески.

Стемнело. Мы сидели на веранде, овеваемые легким ветерком, любуясь видом сонного города, залитого холодным лунным светом. Мой друг вынес граммофон и поставил пластинку с записью гавайской гитары. Воздух тотчас наполнился всхлипыванием ее струн. Это была одна из тех печальных и тихих песен, что способны вернуть к жизни самые далекие, почти стершиеся воспоминания. Высоко в небе звезды смотрели на нас своим внимательным таинственным взглядом, а букет цветов в голубой исфаханской вазе дарил нам остатки своего аромата, и этот увядающий цветочный запах так прекрасно смешивался с сигаретным дымом и всхлипыванием гитары.

На следующее утро – в день Ашура – мы с Разави и Барни сели в дрожки и поехали смотреть на мавзолей Монар Джанбан. Упряжные лошади в Исфахане настолько откормлены и резвы, что их никогда не приходится охаживать кнутом. Мы мчались по набережным и петляющим переулкам. Кучер выглядел добрым малым. В какой-то момент я спросил, почему он не носит траур. Вот что он ответил:

– Я траур не соблюдаю, но уж если соблюдаю, то делаю это как надо. Многие, когда идут на траурное шествие, оплакивают своего умершего сына или дочь, или свое прогоревшее предприятие, или они плачут в надежде это предприятие спасти. А у меня другое, моя скорбь – от всего сердца. Как в той истории про человека, который пришел к городскому моджтахиду[153] и сказал ему: «Имам-ага, моя лавка не приносит мне никакого дохода. Что мне делать?» Тот ответил: «Каждый день после намаза ты должен говорить „йа-алла“». Лавочник ушел и стал делать так, как велел ему моджтахид. Но дела его пошли еще хуже. Снова он пошел за советом к моджтахиду. Тот сказал: «Делай то же самое, что и раньше, но после намаза говори „йа-алла“ дважды». Лавочник послушался – не помогло. И так далее. Дошло до того, что после каждого намаза он повторял «йа-алла» по сорок