Домик, разумеется, оказался не таким простым, каким выглядел в моей голове. В моей голове стены стояли ровно, крыша сходилась красиво, глазурь ложилась белым снегом, дети хлопали в ладоши, а взрослые немедленно понимали величие моей коммерческой мысли.

В реальности я провозилась с ним почти весь день, правда, с перерывами на другие дела. Сначала нужно было испечь детали и дать им как следует остыть. Потом собрать стены и несколько часов ждать, пока клей из белка и сахара схватится. Приклеить крышу и снова подождать. Расписать пряник глазурью и пристроить на крышу белку, слепленную из собственноручно сделанного марципана.

Луша белку одобрила. Одобрят ли дети Ульяны — узнаю завтра.

В гости к ней я решила ехать с теткой: хотелось ее порадовать. Вряд ли у приживалки была возможность разъезжать по гостям, так пусть хоть сейчас все будет по-другому. Кроме того, что в дворянских, что в купеческих домах я чувствовала себя той старухой из сказки, которая ни ступить, ни молвить не умеет, но если в высшем обществе тетка мне ничем помочь не могла, то в купеческом была как рыба в воде. В-третьих, если дети Ульяны набросятся на домик прямо в передней, тетка хотя бы поможет отбить блюдо.

Нюрка уложила теремок в большую корзину, мальчишки, которые должны были донести ее до саней, смотрели на пряничный домик с благоговением.

— Барыня, — сказал Михей, — а его правда есть можно?

— Можно.

— Весь?

— Весь.

Он сглотнул.

— Вот бы жить в таком доме.

— Жить в нем неудобно, — сказала я. — Стены объешь, и он развалится.

Серега фыркнул, Михей задумался. Кажется, перспектива съедобного жилья его не отпугивала, несмотря на возможные издержки.

Парашка взяла чистую холстину, чтобы обвязать корзинку. Луша немедленно попыталась залезть внутрь. Я выудила ее из корзины, покачала головой.

— Художественному руководителю проверять на прочность конструкции не годится. И оставлять шерсть на глазури тоже.

Луша возмущенно цокнула, сиганула на подоконник и свернулась там с независимым видом.

Тетка одевалась куда дольше, чем на рынок. Потом придирчиво осмотрела меня, поправила воротник и шаль и только после этого разрешила выйти из дома.

Я шла к саням, пряча руки в рукава, и думала: по сравнению с первыми днями в этом мире, когда главной моей проблемой было появление перед постояльцем в виде русалки в ватном халате и валенках, все теперешнее — пряники, елочки, домик, мальчишки, записки, благодарности и размышления о законности обмена ими — несомненный прогресс. Правда, изнутри он почему-то напоминал лавину.

Дом Егора Дмитриевича Толоконникова был типичным купеческим домом. Каменный, в два этажа. На первом — лавка, как и у меня. Внутри двигались люди, но я, конечно, не стала прилипать к окнам, разглядывая, что внутри. На вывеске красовался раскрытый мешок с горкой муки. Тротуар перед лавкой был расчищен до самой брусчатки, и я невольно подумала, что, вернувшись, надо бы взяться за лопату. Не стоило ожидать, что постоялец снова захочет размяться, раскидывая снег.

Жилая половина начиналась с чисто выметенных сеней, запаха воска и теплого дерева.

Ульяна Игнатьевна вышла нам навстречу сама. В домашнем платье, с гладко убранными волосами и тем самым выражением лица, которое бывает у женщины, только что велевшей детям вести себя прилично и заранее не поверившей в успех предприятия.

— Дарья Захаровна! Анисья Ильинична! Как я рада, что вы нашли время.

Она покосилась на корзину с пряничным домиком, но спрашивать не стала.

Тетка поклонилась с неожиданным достоинством. Я присела в реверансе. Мы разделись. Тетка степенно расправила юбки, я перехватила покрепче корзину с пряничным домиком, и мы прошли в просторную, светлую гостиную.

21.3

Здесь стояла моя елочка, украшенная лентами и пряниками. Дети — вчерашняя троица — крутились неподалеку, с любопытством поглядывая на мою ношу.

— Ульяна Игнатьевна, — начала я. — Позвольте еще раз поблагодарить вас за вашу доброту и своевременную помощь. Ваши ленты и нитки пришлись очень кстати.

— Да что вы, право. Пустяки.

Пустяки эти я аккуратно учла в книге отдельной строкой, но обсуждать это сейчас не имело смысла. Поэтому я сказала:

— В знак признательности позвольте преподнести вашим детям небольшую забаву.

Я откинула салфетку, осторожно вытащила блюдо и, взглядом спросив разрешения хозяйки, поставила его на чайный столик.

В гостиной повисла тишина.

Пряничный теремок стоял на белом блюде, как игрушечный. Ровные коричневые стены, крыша, щедро расписанная морозными узорами из белковой глазури. Глазурные сосульки свисали с карнизов, а на самом коньке гордо восседала марципановая белка.

— Батюшки-светы! — Ульяна Игнатьевна всплеснула руками. — Да где ж это видано! Дарья Захаровна, да это ж чудо какое-то! Ни в одной кондитерской такого не сыщешь!

Тетка Анисья за моей спиной довольно крякнула, словно сама этот домик клеила.

Девочка открыла рот, вытянула шею и шагнула к столу словно завороженная.

— Маменька… — прошептала она. — Это домик?

— Домик, — подтвердила Ульяна.

— Как будто пряничный, — сказал средний мальчик.

— Его можно есть? — полюбопытствовал старший.

Ульяна Игнатьевна вопросительно посмотрела на меня.

— Можно, — кивнула я. — Только с разрешения вашей маменьки.

На лицах детей появилось выражение, с которым древние полководцы смотрели на богатый город перед осадой.

— Маменька, можно? — Дети наперебой задергали ее за юбки.

— Жалко такую красоту есть. — Купчиха не могла оторвать взгляд от теремка. — Вы, Дарья Захаровна, весь город взбаламутили. Вчера только про ваши елочки и говорили, теперь вот этакая красота. — Она заговорщицки понизила голос. — Соседка моя в гости пришла, так локти себе искусала, что не ей первой диковинка досталась. Можете не сомневаться, я за вас словечко в хороших домах замолвлю, там, где толк в добром товаре знают.

Я мысленно поставила жирную галочку в графе «Лояльность аудитории».

— Маменька, — снова дернула ее за подол младшая.

— Только после чая, — строго сказала она. — А пока не мешайте взрослым. Сядьте вон в уголке. Матюша, почитай младшим.

На удивление, дети не стали капризничать. Средний мальчик сбегал за книжкой, все трое расселись на ковре, и старший начал читать. По слогам, но слушали его внимательно.

В этот момент двери раскрылись, и в гостиную вошел хозяин. Егор Дмитриевич оказался мужчиной под стать дому — основательным, кряжистым, с окладистой бородой, в которой едва пробивалась седина, и умными, цепкими глазами.

— Гости