И Воротынцев начал гадить, где мог и как мог, не переступая при том черту.

— Я как-то спросил деда, что случилось тогда, но он просто глянул, — Мишка поёжился. — И велел не забивать голову лишним. Поэтому вряд ли он с кем-то делился… хотя… он ведь знал, что я не Воротынцевской крови? Может… нет, всё-таки поговорить стоит.

— И мне кажется, разговор пойдёт легче, если Воротынцевым предложить что-то взамен, — сказал я. — Что? У них ни к тебе, ни к нам, ни к власти нет любви особой. Поэтому за идею они откровенничать не станут.

— Разумно, — Слышнев покрутил крестик. — Полагаю, я найду, что предложить.

Вот и славно.

Нет, любви к Воротынцевым у меня особой нет. Всё-таки нынешние пытались Мишку прибить сами, без всяких там советов и интриг, но дело — это дело.

Глядишь, и найдутся там какие дневники семейные или записи, или легенды хотя бы. А значит, отпускаем. И я повернулся к доске.

— Итак, учёба закончилась, Воротынцев умер, а отец уехал домой, где тихо жил.

— Не совсем верно, — поправил Тимофей. — Сперва отец уехал, почти сразу после выпуска. А Воротынцев остался. Он позже погиб, где-то через полгода.

— Он погиб, а отец жил себе и не тужил, клепал артефакты…

Я едва не ляпнул «и детей», но вовремя прикусил язык. Всё-таки иногда стоит помолчать.

— Продолжал изучать теней… и у нас получается пауза.

Пауза продолжительностью в несколько лет.

— Он сотрудничал с университетом, — тихо произнесла Татьяна. — Он стал известным мастером. Ездил читать лекции…

И подозреваю, что не только их.

Так что это затишье было оправдано. Хотя всё одно не очень понимаю. Это ведь не год и не два. Дольше, гораздо дольше. Сколько там Тимохе на момент прорыва в доме Громовых было? Десять? Плюс беременность. То есть, получается, полтора десятка лет отец сидел тихо, как мышь под веником, и занимался своей наукой?

— Дед позволил организовать лабораторию, — Тимохин голос был спокоен, слишком спокоен, чтобы поверить. — Если поначалу он пытался понять, чем отец занимается, то потом перестал лезть в его дела. Оружие тот делал, амулеты, которые были лучше обычных. И довольно.

Ну да, классический конфликт умных и сильных.

А папенька наверняка обиделся, что его неземной талант используют для вещей столь примитивных.

— На ту сторону отец заглядывал редко…

— Не думаю, — я покачал головой. — Скорее уж он хотел, чтобы все так считали. Если он уже во время учёбы выходил на охоту, то и после не оставил бы. Он ведь где-то добывал теней. То есть что-то ему приносили и родные, но вряд ли он при его честолюбии довольствовался малым.

А вот затеять игру, о которой никто, кроме него не знает, дело иное.

Его самолюбие тешил бы факт, что он провёл и деда, и прочих родичей. Они думают, что добывают для него материалы? Пускай. Он сам найдёт то, что нужно, не привлекая особого внимания. Кто там, дома, считает, скольких теней он примучил.

— Тим, а тут другой вопрос. У него была тень?

— Нет.

— Почему?

— Насколько знаю, он был слабым.

Вот тут ошибаются. Причём все.

Не был он слабым.

Совершенно точно не был. И если даже я мальчишкой одолел крухаря, мало понимая, что вообще делаю, то и отец бы справился. Да ладно, он бы и с чем покрупнее справился. И отловить тень сумел бы, и…

— Не знаю, — кажется, Тимофей пришёл к таким же выводам. Уж больно выражение лица озадаченное. — Дед говорил, что отец слишком слаб. Я верил.

Ну да, деду нельзя не верить. Да и зачем сомневаться-то?

И почему я сам полез выяснять? Хотя. Да. Из-за Анечки, точнее из-за сказанного ею. Тот момент, когда у отца потребовали книгу, а он сказал, что та в доме. И что выйти в дом он не может, потому что без тени утратил свою способность.

Это было ложью.

Мы ведь вышли из дома к темнице и наоборот. И отец смог бы. Там, в подвале, он ведь для себя лабораторию оборудовал, тихое тайное место, закрытое ото всех. И проход оборудовал. Так что насчёт возможностей он точно лгал. А насчёт тени? Её не было изначально? Или он просто воспользовался её отсутствием как предлогом? И важно ли это вообще? Может, я просто в мелочах вязну? В тех, которые не имеют значения? Потом подумаю.

— Ладно… тут отец себе живёт, работает, изобретает. И не только он. Тань, звонокпомнишь? Он разговаривал с кем-то из своих. С кем-то, кого называл Сократом. Полагаю, из Философов…

Десять лет — это много.

Этого хватит, чтобы вчерашние юнцы заняли место в обществе. Обзавелись семьями. Интересами. Сплотились, а они сплотились… и дальше что? Начали набирать новых соратников? Не тогда ли маленький кружок начал превращаться в нечто большее? Идейное? Гранд-мастер и мастера.

Подмастерья.

Ученики.

Раковая опухоль тоже поначалу растет неспешно, зато потом хрена с два её выковыряешь.

— Позвольте, дальше я, — Карп Евстратович поднялся и протянул руку. И Татьяна молча вложила в неё мел.

Рядом с именем Воротынцева появилась дата, привязывающая его к хронологии. Почерк у Карпа Евстратовича другой, нервный, угловатый. И буквы кренятся вправо. Зато голос ровный.

— Воротынцев стал первым в череде смертей. Правда, мор начался далеко не сразу. Следующим ушёл Игнат Михайлов.

А я помню фотографию. Имена — нет, а фотографию — да.

— После учёбы он переехал в Виленское воеводство, где открыл аптечную лавку, что для артефактора несколько странно. Михайловы — род не самый богатый, на учёбу отпрыску они брали заём в банке, но тот был погашен весьма быстро.

— Кем? — уточнил Слышнев, чуть сдвигаясь, чтобы лучше видеть.

— Увы, за давностью платежные ведомости не сохранились. Главное, что Михайлов мог бы неплохо устроиться и в столице. К примеру, в тех же Воротынцевских мастерских, где проходил практику. Или открыть собственную, что, конечно, потребовало бы вложений, но я поговорил с ректором. Он помнит Михайлова как весьма талантливого юношу. У него вполне получилось бы работать самому.

Но он зачем-то отбыл в это самое Виленское воеводство и открыл аптеку.

Даже для меня это выглядит странным.

— А спустя год после смерти Воротынцева в селе Никотинское случилась эпидемия брюшного тифа. И Михайлов зачем-то направился в это село. По официальной версии