то, что эта женщина не та, за кого себя выдаёт. Один раз она уже отдала нашу дочь чужим людям! А однажды даже столкнула меня с лестницы... У меня есть документы и справки, всё официально заверено врачами.

Устало растираю лицо ладонями.

— Андрей Юрьевич, это правда? Всё то, о чём говорит ваша жена.

— Это подстава чистой воды.

— То есть чужим людям Вера Сергеевна девочку не отдавала?

— Отдавала. Только не в той версии, которую вам сейчас подают на блюдечке.

— А инцидент с лестницей?

Прикрываю глаза.

Элла, конечно, всё подгребла под себя. Всё, что можно было исказить, она исказила заранее, аккуратно и последовательно подготовила почву, чтобы теперь эти кусочки пазла сложились в картину, на которой в самом невыгодном свете выглядит Вера.

Хорошо подготовилась, тварь.

— Слушайте внимательно, Вера не идеальна. Она может срываться, ошибаться, паниковать. Но она не сумасшедшая, не преступница и уж точно не тот человек, который причинит вред Ане. Если вы сейчас начнёте строить дело вокруг версии Эллы, вы потеряете время. А у нас его нет.

— Почему вы так уверены?

Сжимаю челюсти.

Потому что я знаю Веру. Потому что сотни раз видел, как она смотрит на Аню. Потому что даже вчера, когда что-то уже явно пошло не так, в ней не было злости. Потому что я, чёрт возьми, люблю эту женщину и не верю, что она могла вот так взять и превратиться в угрозу за пару часов.

Но ничего из этого я следователю не говорю. Всё это лирика, не имеющая под собой фактов.

— Потому что она не смогла бы сыграть такую роль до конца. Сорвалась бы раньше. Оставила бы след. Написала бы мне. Обвинила бы в чём-нибудь прямо. А тут... — медленно качаю головой. — Она будто действует по чужой подсказке.

Следователь прищуривается.

— Вы полагаете, кто-то повлиял на её решение?

— Я полагаю, что Вере что-то сказали. Или показали. Или заставили поверить во что-то, что сдвинуло её с места. И началось это здесь. В этом доме.

— Вы подозреваете Эллу Борисовну?

— Я подозреваю, что сейчас вы прислушиваетесь не к той женщине.

Из гостиной доносится новый всхлип Эллы.

— ...я давно говорила Андрею, что у Веры проблемы с психикой! Она нестабильна! Ей нужна помощь! Но он не верил... Как вообще можно было доверить этой женщине заботу о ребёнке? Конечно, если только у них не было романа… Впрочем, это легко проверить.

С такой силой сжимаю край стола, что дерево болезненно впивается в ладонь.

— Вашу мать, — выдыхаю сквозь сжатые челюсти.

Следователь поднимает бровь.

— Простите?

— Хватит. Вы маетесь дурью, когда могли бы заняться делом.

Иду к двери, но он подрывается следом.

— Андрей Юрьевич, сядьте, сейчас не время для скандала. Это не поможет найти вашу дочь.

Растираю ладонями лицо. Медленно выдыхаю, подавляя первое, самое естественное желание — выйти в гостиную и заткнуть Эллу.

— Тогда делайте то, что поможет. Ищите.

Выхожу из кухни, достаю телефон. Набираю своим безопасникам.

Даже поднявшись наверх, слышу всхлипы Эллы, которая аккуратно, почти профессионально вбивает в головы полицейских свою версию событий. И я уверен, она не придумывает на ходу. Она разыгрывает заранее подготовленную партию.

Что же ты наделала, Вера?

Глава 51

Вера

Третий день мы с Анютой здесь, в этой квартире, насквозь пропахшей страхом.

Я уже ненавижу этот запах. Он въелся в шторы, в диван, в подушки, и даже в мою кожу. Здесь даже тишина какая-то неправильная. Не домашняя и уютная, а мёртвая. Она не обволакивает, а придавливает крышкой гроба.

Квартира Эллы небольшая, но обставленная дорого и со вкусом. Белые стены, белая мебель, светлое дерево. Всё аккуратное, красивое, вылизанное, и оттого ещё более чужое. Здесь нет ни одной вещи, к которой хотелось бы прикоснуться. Ни одной детали, за которую цеплялся бы с теплотой взгляд.

Чувствую себя в психушке.

Я как муха, запаянная в янтарь.

Анюта, устроившись на полу у журнального столика, рисует. От сосредоточенности кончик её язычка то и дело выглядывает из уголка рта, на носу жёлтое пятнышко от фломастера.

Нежная, сотканная из солнечных лучей. Моя. По крайней мере, я больше не могу думать о ней иначе. Потому что люблю до умопомрачения.

Именно поэтому меня наизнанку выворачивает, ведь я вытащила её из дома, где она жила, где у неё был отец — или человек, которого она считала отцом, — где был её привычный мир. Пусть ложный. Пусть построенный на чужой боли. Но для неё настоящий.

— Вера, а когда мы уже можем вернуться домой? — Спрашивает Анюта, не поднимая головы от рисунка.

Простым вопросом бьёт точно под дых.

— Скоро, — вру.

— Почему папа не приезжает к нам?

— Он занят на работе.

— Когда он поработает, он вернётся за нами? — Фломастер замирает в её пальцах.

Смотрю на светлую макушку, тонкую шею, маленькие плечи и поблёскивающие в мочках серёжки-звёздочки. Во мне снова поднимается эта мутная, липкая волна вины.

Аня любит его. Скучает. Ждёт. Без конца смотрит на входную дверь, словно он вот-вот должен явиться. Или замолкает вдруг среди игры и просто сидит, нахохлившись, как маленькая птичка, будто прислушивается к чему-то очень далёкому.

— Обязательно вернётся, — выдавливаю из себя, переступая через стыд.

Она поднимает на меня свои огромные зелёные глаза. Точно такие же, как у меня. Как проклятая, неоспоримая подпись на всём этом безумии.

— Почему он даже не звонит нам?

Сглатываю.

Если Элла сказала правду, Андрей сейчас ищет нас. Не для того, чтобы обнять и успокоить, а чтобы забрать Анюту обратно, но уже навсегда.

Если Элла солгала, то чудовищем в этой сказке являюсь именно я.

— У папы дела, Анют. Не переживай, скоро всё образуется.

Анюта морщит нос и снова склоняется над рисунком. Слишком легко принимает ответ, по-детски доверчиво.

Мне хочется отвернуться, потому что я не заслуживаю этого доверия.

Хочется позвонить маме и признаться во всём, услышать её голос. Услышать от неё привычное «Всё будет хорошо, Верусь», но я знаю, что хорошо уже не будет. Я сама себя загнала в эту ловушку, и что бы я не предприняла сейчас, я уже не исправлю сделанного.

Мамочка, как же мне не хватает сейчас тебя…

Кошусь на телефон, который передала мне Элла. Никто не знает номер, кроме неё.