глаза режет, холодом повеяло от глади серебряной. Удивилась Гордана, да поняла потом: в поле снежном замерзает гусляр, пеленою белою буран вокруг встал, не видать ничего. Отложила прочь зеркальце, сидит, вздыхает, ленты в руках перебирает – не сестрины, алые, свои, голубые. Долго так сидела в задумчивости, заплетала да расплетала косу, наконец решилась, взяла зеркальце и просит в последний раз ей жениха любимого показать.

Засветилось зеркальце, явило взору печальному лес облетелый. И будто сидит в том лесу сама Гордана, смотрит в зеркальце, волосы перебирает, а у края поляны Мороз стоит да на нее глядит. Улыбнулась Гордана, жениха увидев, прикоснулась осторожно к зеркальцу, лицо милое пальцем обводит нежно. Вдруг послышалось, будто вздыхает кто-то рядом тяжело. Вскинула голову и ахнула – стоит у края поляны Мороз, на нее глядит печально. Выронила Гордана ленты, шарит рукой по земле, а сама глаз от Мороза отвести не может. Ни разочка единого не виделись они с той поры, как Ясна платье сестрино надела. Наконец нащупали пальцы непослушные ленты шелковые, перехватила ими Гордана волосы наскоро, поднялась с земли и замерла: и оставаться рядом с женихом любимым, да навек чужим, невыносимо, и прочь бежать воли нет. Мороз ладонь к любимой протянул да осадил себя, головой качнул.

– Ну, хоть ленты мои тебе останутся.

Не отвечает Гордана, стоит, руки уронив, в голос милый вслушивается, каждый звук его упустить боится. Снова вздохнул Мороз, глаза опустил.

– Проститься я пришел, Гордана. Проститься да прощения просить: была у нас возможность судьбу обмануть, да сам я ее сгубил.

Молчит Гордана, глаз не отводит, слова горькие с губ Морозовых читает. И обида от слов этих берет, так и хочется вскинуть руки, плеснуть в лицо ему бурю снежную, крикнуть, чтобы прочь шел, раз решил проститься. Да только ни рук поднять, ни губ разомкнуть не может она, стоит изваянием ледяным, слушает, как сердце в груди громко бьется, и кажется ей: стихнут шаги Морозовы в облетелом лесу, и этот стук вместе с ними стихнет навек.

«Лучше так, чем мучения терпеть бесконечно», – думает Гордана, а сама все с места двинуться не может, точно приковало ее горе к поляне.

Кружится снег, вьется сильнее, на плечи, на волосы ложится, в лицо снежинками любопытными заглядывает.

– Прощай, Гордана, – шепнул наконец Мороз, постоял немного и развернулся решительно. А как развернулся, так и опешил: стоит перед ним Гришук живой и здоровый, подбоченился, шапку на лоб сдвинул, смотрит с прищуром.

– Ты почто же, Мороз, сам судьбу свою прочь гонишь?

Нахмурился Мороз, сжал кулаки снежные.

– Не тебе меня судьбой попрекать, гусляр! Опоздал ты! Не видать тебе Ясны! Возвращайся в свое село и больше на глаза мне не показывайся! А добром не пойдешь – не обессудь!

Покачал Гришук головой.

– Силен и мудр ты, Мороз, да под самым носом счастье не разглядел. Не стращай ты меня, а подумай лучше, откуда у Горданы ленты белые, жемчугами твоими унизанные?

– И не одни ленты! – окликнул его другой голос.

Повернулся Мороз к поляне и дара речи лишился. Все на том же месте стоит Гордана, только платье на ней белое, в жемчугах и каменьях драгоценных, ленты снежные по волосам струятся, косу тугую обнимают. А рядом с ней Ясна стоит, за руку сестру держит.

– Вот невеста твоя настоящая, Мороз! Коли люб ты ей по-прежнему, я уж между вами не встану. А меня отпусти с Гришуком.

Упал Мороз на колени, руки к Гордане протянул, да слов заветных все вымолвить не может. Однако не нужны Гордане слова, сама к Морозу подошла, руки свои в ладони его крепкие вложила.

– Много лет прошло с той поры, как невестой ты меня нарек, да судьба-злодейка разлучила нас. Ни сердце унять, ни на другого кого посмотреть не могла я. Но сегодня вновь свела нас вместе судьба. Примешь ли меня в жены, князь Мороз? Али и вправду прощаться пришел?

Ничего не ответил Мороз, подхватил на руки любимую, укутал шубой белой, к саням понес. На полпути только опомнился, к Гришуку оборотился.

– Не верил я, силой и мудростью своей кичился, только ты, гусляр, и мудрее, и смелее меня оказался. Прости за все зло, что чинил тебе: сам себя я в западню загнал да сам с собою, точно раненный зверь, бился, разум от отчаяния потеряв. Коли по сердцу тебе, будь мне братом названым, будем вместе с Маем и Юном мир беречь, каждый в свой черед. И ты меня прости, Ясна, если сможешь. Не жена ты мне отныне и вольна идти, куда сердце велит с мужем любимым. А сейчас, коли будет на то ваша воля, просим вас с невестою моей в терем ледяной, на свадьбу нашу.

* * *

Три дня и три ночи гуляла та свадьба, раскидывала по небу самоцветы яркие, расцвечивала снег всполохами чудными всему живому на диво. А на четвертый день поднялись выше леса два вихря и рассыпались в разные стороны: один – снежный да холодный – на север, а другой – из листьев золотых – на юг.

* * *

Тихая была ночь, ласковая, а наутро выпал снег одеялом пуховым, укутал землю до весны, спрятал под шубой теплой каждый росточек, каждую зверушку малую. Выглянул за окно дед Наум, улыбнулся, бороду разгладил.

– Славная нынче зима будет!

Удивились Епифан с женой, в первый раз деда веселым увидав.

– Отчего же ты, Наум, знаешь, какая она будет? Первого дня только заря занялась.

– А какой же ей быть, коли нашел Гришук свою Ясночку? – усмехнулся дед и с печки по-молодецки спрыгнул.

– Да как же знаешь ты, что нашел? – еще пуще удивляются хозяева.

Подмигнул дед:

– С мое поживете, еще и не такое знать будете.

Взял Наум лыжи, тулуп старый накинул, поклонился хозяевам.

– Благодарствую за то, что меня, старого, приютили, что Гришука-сироту приветили, а больше всего – за то, что Ясну мою горемычную приголубить не побоялись. Будут за то дом ваш вовек беды и нужда стороной обходить. А теперь прощайте! Ждут меня в другом месте другие дела.

Кинулись Епифан с Настасьей деда остановить, а тот – за порог, с крыльца и скорее зайца к лесу своему побежал. И говорили люди после, будто встретила его у самого леса старушка седенькая, в которой старожилы Марфу, жену Наумову, признали, взялись они за руки и вместе в чащу ушли. Долго об этом на селе судачили, не раз Епифан с мужиками в лес ходил Наума искать, да только стоит изба его